«Шикарный юный негодяй» — глава из книги Михаила Мишина «С кем себя и поздравляю»

В издательстве «КоЛибри» вышла книга писателя и драматурга Михаила Мишина «С кем себя и поздравляю». По признанию автора, он собрал под одной обложкой «некоторых людей», которые повлияли на его жизнь. От Аркадия Райкина и Михаила Жванецкого до Александра Ширвиндта и Марины Нееловой. Это сборник живых и теплых литературных портретов безусловных легенд, а для Мишина не просто коллег, а близких друзей. «Москвич Mag» публикует отрывок об актере Михаиле Козакове. Михаил Козаков Никакие не воспоминания. Никаких открытий. Обрывки. Он говорил, что лучший из виденных им Гамлетов был Пол Скофилд в спектакле Питера Брука. Есть даже телефильм, в котором Миша — уже зрелый и мудрый — рассуждает о «Гамлете» и об актёрах-Гамлетах. И рассказывает, как Брук со своим спектаклем в 1955 году приехал в Москву, где тогда в Театре имени Маяковского тоже играли «Гамлета». И телевидение придумало такой шекспировский матч. Соединили их принца с нашей Офелией, а их Офелию — с нашим. И обе пары сыграли одну и ту же сцену. «Поучительный микст вышел, — вспоминал Козаков. — С явной победой англичан». После этого матча — а может, вследствие — режиссёр московского «Гамлета» Николай Охлопков решил освежить состав. И я впервые увидел Михаила Козакова. Мне лет десять было, но родители почему-то взяли на спектакль. Я ничего не понимал, хотя впечатлялся чрезвычайно. Сначала ворота замка восхитили — громадные, во всю сцену. А в конце сильно из-за принца расстроился: такой красавец, а его — отравленной шпагой... Красивый — это ничего не сказать. Сегодняшние секс-символы не прошли бы даже в его свиту. «Убийство на улице Данте» — первый фильм с Козаковым — я тогда же смотрел. Только Мишу и запомнил. Шикарный юный негодяй. Причём француз. «Стройный брюнет, большие чёрные глаза, он немного застенчив...» Половина женщин Союза сошла с ума. А уж после «Человека-амфибии»... Злодей Зурита! «Марш в воду, жаба!» Сошла с ума вторая половина. Он не стал ни рабом, ни эксплуататором своей внешности. Не позволил талант. К его 65-летию попросили написать о нём в газету. Самоцитата: «У Михаила Козакова — день рождения. Непрерывное движение. Неуёмный нрав. Неизлечимая патология — работа. Пока прочие прорабы духа убеждают друг друга и остальных, что в наше поганое время всё невозможно, Миша Козаков в это поганое время ставит, играет, снимается, даёт интервью, пишет книгу, при этом непрерывно, неутомимо и безостановочно читая стихи. Никогда! Никогда не просите его почитать что-нибудь из Бродского! “Что-нибудь” — он не понимает. Заставит слушать всё, что Бродский написал, и что только собирался написать, и чего вовсе не собирался — с вариантами, черновиками, записками, сносками и письмом ему, Козакову, лично. Характерец. А народу-то на характер наплевать. Народу сколько раз ни показывай “Покровские ворота”, столько раз народ всё бросает, садится и смотрит — от и до...» Толково, между прочим, написано. Я ещё не знал тогда, что ради «Покровских» пришлось Михаилу Михайловичу обернуться Феликсом Эдмундовичем. Он уже потом мне рассказывал — да он всем потом рассказывал, — что отказывался, сопротивлялся, упирался, что его долго ломали и, наконец, поставили условие: «Сыграешь Дзержинского — дадим снять “Покровские”». Ну а уж когда он его сыграл, стало ясно, почему именно Мишу они так хотели. Народу явилось прямо-таки безупречное воплощение легенды. Пронзающий взор, твёрдая поступь, холодная голова, горячее сердце и далее по списку. Памятник такому Дзержинскому я бы и пальцем не тронул. 81-й год. Павильон «Ленфильма». Ян Борисович Фрид снимает «Сильву». Я — автор сценария — на съёмках абсолютно не нужен, но мне нравится ощущать себя важной персоной, и меня терпят. Вокруг — нормальное съёмочное варево: осветители, рабочие, массовка, шум, выкрики, перебранки... И вдруг падает тишина. Женщины округляют глаза. В павильон, точно самый обыкновенный смертный, входит лично Михаил Михайлович Козаков. Джинсовый костюм, бейсболка, чеканный профиль. Как в балетном либретто: «Все поражены». Обнимается с Фридом, пожимает руку мне и, ловя флюиды окружающего восхищения, рассказывает о будущем фильме: — Понимаешь, у меня уже всё придумано, но никак не могу найти парня на главную роль. Нужен такой, понимаешь... с таким глазом... И показывает. Неотразим. «Мы вообще не понимали, чего он от нас хочет», — сказала мне тридцать лет назад моя будущая жена Таня Догилева, говоря о съёмках у Козакова. Тридцать лет спустя моя бывшая жена Таня повторила свои слова. «Мы не понимали, а он пытался нам втолковать, а мы не понимали, а он начинал с голоса показывать, а мы оскорблялись...» Это была выдающаяся идея — поставить быт на котурны. «ЗАМЕТЬТЕ, НЕ Я ЭТО ПРЕДЛОЖИЛ!..» Он жаждал внимания и понимания. Ему постоянно мнилось, что того и другого недостаточно. Незадолго до отъезда в Израиль зашёл. — Вот ты спросишь, почему я решил уехать! (Я даже не собирался.) — И я тебе объясню! Объяснял жарко и тщательно. Казалось, растолковывая своё решение другим, он утверждался в нём сам. Потом мы с Таней оказались в Тель-Авиве, пришли в гости. Он с порога стал нам читать монолог Тригорина из «Чайки». Это завораживало — Тригорин запросто изъяснялся на иврите, которого Миша начисто не знал. Вызубрил текст на слух — звук за звуком. Приняв наши восторги, тут же сказал: — Вот ты спросишь, почему я сюда приехал! (У меня и в мыслях не было.) — И я тебе объясню! Потом он вернулся в Россию. Был ужасно доволен, когда я спросил — почему. Он воплощал закон сохранения энергии. Она в нём никогда не исчезала — лишь переходила из одного вида в другой. Последовательно и параллельно он репетировал, читал, писал, озвучивал, выступал, декламировал... Поставил две комедии Кауарда, что я перевёл, и сам в них сыграл. Из-за него я чуть не сделался видным британским поэтом-романтиком. В одной из комедий герой читает стихотворение Шелли. Миша говорит: — Слишком короткое. Я так сцену выстроил — нужны ещё две строфы. — Ну извини, — говорю. — У Шелли всего две. Он тут же свирепеет. — Так придумай что-нибудь! — Что? Может, за Шелли дописать? Моя ирония игнорируется. — Не знаю! Ты же у нас мастер пера! Я обозлился, пошёл домой и нарифмовал ему две строфы «под Шелли». — Ну! — воскликнул он. — А не хотел! Отличить же нельзя! Перечитал, мрачно буркнул: — У тебя даже лучше. Сцену всё же перестроил. Шелли мог спать спокойно. Он легко поддавался эмоциям, легко возбуждал их в других. Конфликтовал, оскорблялся, обижал, просил прощения, впадал в уныние, ободрялся, сникал, воспарял... Поклонение принималось благосклонно. Критика уязвляла, вызывая вздох смирения: «Хвалу и клевету приемли...» Можно было подумать, он способен этому следовать. Впрочем, к концу жизни научился. Ну почти. Чего не было ему дано, так это оставаться в тени. Ни общественно, ни лично. Был непрестанно обсуждаем — восхваляем или осуждаем. — Гляди — Козаков! — Ой, точно! А кто это с ним? — Жена. — Он же только развёлся! — А теперь только женился! И то и другое с Мишей случалось. Культурным слоям всегда было что обсудить. Театр он знал насквозь — снаружи, изнутри и между. Судил глубоко и непредвзято, особенно когда не был затронут лично. Звонит: — Ну что, Мишель, ты уже видел (шло название спектакля)? Бывало, я уже видел. — Катастрофа, — задушевно произносит Миша. И начинается разбор катастрофы — от перечисления пороков злосчастного произведения до скорбного вывода о несовершенстве всего мироздания. Завершив, спрашивает: — Ты со мной согласен? Ещё бы не согласен. Разбор шикарный. Спектакль паршивый. А уж мироздание точно могло бы быть получше. Недавно пересмотрел в записи «Обыкновенную историю». И спектакль прекрасен, и Миша в нём. А ещё «Двое на качелях», где он с Лавровой... А ещё «Безымянная звезда»... А ещё «Маскарад»... А его воспоминания... А поэтические вечера... А «Вся королевская рать»! Джек Бёрден! «Сейчас я допью ваш виски, плюну в стакан и уйду!..» Допил, плюнул и ушёл. Он всегда был особым. Всегда был отдельным. Чем дальше он уходит, тем виднее, какой он был большой. 2017 Фото: сгенерировано в NanoBanana