«Систему надо строить из камня, а мы ее лепим из снега» — адвокат Мари Давтян
Адвокат Мари Давтян уже 20 лет занимается делами, связанными с насилием в семье. Она разрабатывала проект закона по борьбе с домашним насилием, защищала сестер Хачатурян и много лет руководит Центром защиты пострадавших от домашнего насилия при Консорциуме женских НПО. 2026 год для Давтян и ее коллег ознаменовался выигрышем нескольких дел в Верховном и Конституционном судах, при том что закона о домашнем насилии все еще не существует. «Москвич Mag» поговорил с правозащитницей о юридических аспектах домашнего насилия, о том, как москвичка в ситуации опасности может себе помочь, и о вере в человечество.
В последнее время у вас увеличилось количество обращений. Почему?
У всех организаций, занимающихся помощью пострадавшим от домашнего насилия, существует ежегодный прирост. Во-первых, о проблеме все больше говорят, больше появляется информации о том, что нужно и куда обращаться, если вы оказались в такой ситуации. Второй аспект — во времена любых кризисов количество насилия растет. Сейчас в России социальные изменения и рост экономических проблем, многие говорят о снижении доходов и материальных трудностях.
Когда вы пришли в тему домашнего насилия, у вас была классическая позиция «У нас уже есть законы, почему бы ими не воспользоваться?». Что заставило вас понять, что семейное насилие требует отдельного подхода?
Меня переубедил первый же кейс — я вела его много лет, мы с ним дошли до Комитета ООН по ликвидации дискриминации в отношении женщин и выиграли. Моей доверительницей была москвичка с тремя детьми. Материал для возбуждения дела был, побои были оформлены. И казалось, ну сейчас мы заявления напишем, к ответственности его привлечем. Мы все сделали — и ничего не происходит. Мы просто не могли заставить государство возбудить уголовное дело. Цель системы правосудия — в том числе защита прав потерпевших. А участковый мне говорит: «Я вообще не понимаю, чего она приходит, пишет. Он нормальный мужик, деньги зарабатывает. Что ей надо? Не пьет, не курит». Вот эту цитату мы привели в нашей жалобе в комитет ООН.
И тогда я поняла, что система работает плохо, даже когда ты делаешь все, чтобы она работала хорошо. Даже при наличии доказательств и воли потерпевшей система все равно не дает ее защитить.
За годы практики менялось ли у вас представление о потерпевших? Бывает, что они расстраивают?
Конечно. Самое большое разочарование наступает, когда ты все сделала, а доверительница вернулась к агрессору. Но мы понимаем, что потерпевшие — это люди. У них разный характер, уровень образования, взгляды. Я всегда говорю коллегам, что мы не становимся в спасательную позицию, потому что тут же появляется иерархия между тобой и потерпевшим. Мы оказываем юридическую помощь и должны на равных общаться с потерпевшими. Мы защищаем ценность — не подвергаться насилию.
Закона о домашнем насилии нет, но при этом вы выигрываете дела в высших судах. Получается, что российское право в этой сфере одновременно движется назад и вперед?
Да. С одной стороны, мы говорим: «Это системная проблема, и чтобы с ней бороться, нужен системный подход». Государство говорит: «Ничего не знаем, не хотим». Но при этом пробелы в судебной практике игнорировать Конституционному суду тяжело. Эти исключения мы выгрызаем из системы. Это неправильно, но у нас нет другого выхода. Есть конституционное право не подвергаться насилию, одно из основных прав человека. Это Конституционному суду понятно. И мы ему приносим свои дела и говорим: «Вот здесь эта норма применяется ровно против ваших позиций». Но Конституционный суд не решит вопрос системного оказания помощи, потому что это не его вопрос. Нужен механизм: убежища, психологи, юристы, охранные ордера. Создание этой системы — компетенция законодателя. Надо строить ее из камня, а мы ее лепим из снега.
«Новые люди» предлагают снова сделать первые побои близкого человека уголовным преступлением. Если эта поправка пройдет, насколько изменится ситуация?
Вопрос, в каком порядке будут рассматриваться эти дела. Если в порядке частного обвинения, то сильно легче нам не станет. Дела частного обвинения — это уголовные дела, которые возбуждаются по заявлению потерпевшего и только в судебном порядке, полиция не имеет права их возбуждать. Потерпевшая обязана сама доказывать свою правоту, в этих делах нет прокурора, потерпевшая считается частным обвинителем. Она сама собирает доказательства, причем так, как это написано в Уголовно-процессуальном кодексе, при этом не имея полномочий следователя. Она обязана являться на каждое заседание — если она не придет, дело будет прекращено.
Процедура частного обвинения очень сложна для этих дел. Во-первых, потерпевшей опасно брать на себя такое бремя. Во-вторых, собрать доказательства так, как предусмотрено УПК, не каждый юрист сможет, не то что потерпевшая. Ну и представьте, у женщины трое детей, она прячется в кризисном центре, а надо на заседания являться, доказательства собирать. Это нереалистично. Поэтому если криминализуют домашнее насилие, но сделают его категорией частного обвинения, это мало поможет. Но существует категория частно-публичного обвинения, где дело возбуждается по заявлению потерпевшего, но расследуется полицией, а прокуратура поставляет обвинение. Если хотя бы вот так сделают, это будет большое подспорье.
Процент людей, поддерживающих закон о домашнем насилии, растет и сейчас составляет 90%. При этом на политическом уровне идет откат. Почему существует разрыв между общественным мнением и законодательным?
Закон о домашнем насилии пытаются принять с 1990-х годов. И какой бы состав у Думы ни был, каждый раз они пытаются от него отказаться. Я могу только предполагать, почему. Во-первых, думаю, законодатели боятся роста криминализации, что будет большое количество осужденных мужчин. Мы пытаемся донести, что сам по себе закон не криминализует, наоборот, охранный ордер спасет от преступления обе стороны. Одна не станет жертвой, другой не станет преступником. Второй момент — есть лобби со стороны Русской православной церкви. Патриархатная модель семьи, на которой основывается РПЦ, предусматривает строгую иерархию, согласно которой главный член семьи может делать все, что считает нужным, в том числе наказывать других. И мы оказываемся на двух разных ценностных полюсах. Мы стоим на стороне либерально-демократической модели прав человека, говоря о том, что все люди равны и насилие недопустимо. С другой стороны — патриархатные ценности, право власти и контроля внутри семьи. В этой парадигме закона о домашнем насилии быть не может.
Если москвичка понимает, что оставаться дома с партнером опасно, что ей делать?
Первое — это обеспечение безопасности, собственной и детей. Если применялось физическое насилие, и это произошло сейчас, надо обратиться за помощью в травмпункт — это даже важнее, чем обратиться в полицию. Но если человек понимает, что конфликт не заканчивается, то надо вызывать полицию. Приезд полиции, особенно если она заберет агрессора в отдел для составления протокола, даст время покинуть дом или поменять замок. Можно переехать на какое-то время или обратиться в кризисный центр. Всегда можно звонить на телефон доверия 8-800-7000-600.
Расскажите про кризисные центры.
В Москве есть хороший бесплатный государственный Кризисный центр помощи женщинам и детям. Правила оформления есть на сайте — они просят документы и, к сожалению, не могут принимать немосквичек. Также они не берут женщин в состоянии опьянения и с психическими расстройствами в моменты обострения — у центра нет лицензии на психиатрическую деятельность. Из некоммерческих кризисных центров есть еще «Китеж» — он, кстати, был основан внутри епархии, и это замечательный центр с прекрасным подходом к правам женщин. Они принимают людей из других регионов тоже, а также женщин без документов.
Какая есть специфика у домашнего насилия именно в Москве?
Основная проблема — высокие цены на жилье: совместная ипотека, невозможность снять отдельную квартиру. Еще москвички часто не хотят идти в кризисные центры, хотя там может быть более безопасно, чем у подруги или родителей.
Московская полиция сообщила, что за 2024 год к ответственности за насилие в семье привлекли 1559 человек, было возбуждено 342 уголовных дела. Насколько эти цифры отражают масштаб?
Для огромного мегаполиса такие цифры несерьезны. Плюс я не понимаю, как они считают статистику, когда нет юридического понятия, что такое домашнее насилие; видимо, речь идет о побоях. Но наша практика показывает, что на одно принятое заявление приходится десять непринятых.
И далеко не все доходят до полиции, да? То есть условно на один случай обращения в полицию приходится десять случаев, когда женщина не обращается. И на одно принятое заявление — десять непринятых.
Да. А потом из тех десяти, которые приняли, по девяти будет отказ в возбуждении уголовного дела. Это для Москвы типично. Женщина говорит: «Я написала заявление, его зарегистрировали. Со мной никто не связался. Прошло три месяца». А срок рассмотрения обращений — десять дней, в сложных случаях — до тридцати. Это означает, что никто не собирался заниматься ее делом. В лучшем случае участковый написал постановление, что состава преступления нет, и оно лежит в папочке. Это одна из самых больших бед, которая произошла после декриминализации побоев. Уголовное преступление сложно проигнорировать, а за делами об административных правонарушениях контроль меньше. Московский участковый перегружен работой, и последнее, что он хочет делать — разбирать такие заявления.
Что с делом сестер Хачатурян? Факт насилия Михаила Хачатуряна над дочерями установлен. Что теперь является главным вопросом для дела?
Пока у нас есть одна победа — привлечение Михаила Хачатуряна к ответственности даже после смерти. Если уголовное дело против сестер будет прекращено в связи с тем, что сестры находились в состоянии необходимой обороны, это будет прецедент, в котором мы покажем, что насилие в семье имеет постоянную опасность. Сегодня закон и судебная практика воспринимают домашнее насилие не как систему взаимоотношений, а как разовые эпизоды. Десять лет побил назад, пять лет побил назад, вчера побил. А между этими моментами как бы ничего не происходит.
Верховный суд в одном из кейсов сказал, имея в виду захват заложников, что когда преступление продолжаемое, потерпевший может защищаться в любой момент. Мы пытаемся доказать, что домашнее насилие похоже на захват заложников: человек находится в опасности постоянно. Но пока практика воспринимает только сам эпизод. Например, было избиение, конфликт продолжается, но устный. Агрессор подходит, потерпевшая ожидает вторую волну насилия и начинает защищаться. А следователь говорит: «То, что час назад он вас избивал, меня не интересует. Вот в этот момент он вас бил или нет?»
Но вообще у нас сдвинулся консенсус в обществе. Государственные медиа регулярно пишут о домашнем насилии, а Конституционный суд освещает в своих пресс-релизах решения по таким делам.
С чем это связано?
Общество эволюционировало в этом вопросе. Сменились целые поколения женщин, которые по-другому начали относиться к личной безопасности и своим правам. А органы государственной власти — нет. Вот такой российский парадокс. Обычно там, где бывает долгое сопротивление принятию закона о домашнем насилии, органы власти пытаются общество убедить. А у нас напротив.
Причем судьи тоже часть общества, которое поменялось. И следователи, и прокуроры. Если десять лет назад я приходила и говорила суду: «Это ситуация домашнего насилия», а они крутили пальцем у виска, то сейчас я прихожу к судье, а он говорит: «Ну тут домашнее насилие, конечно». При этом даже в судах начали понимать, что насилие может быть не только физическим, но и психологическим, экономическим, что и в браке может быть насилие сексуализированное.
Вы почти 20 лет занимаетесь своим делом. Как поменялось ваше отношение к человечеству?
Парадокс в том, что раньше о людях я думала хуже, чем сейчас. За эти годы я увидела столько неравнодушия. Наша работа — это же не только цепь «потерпевший, агрессор, следователь, прокурор, адвокат». Есть представители кризисных центров, активисты, невероятное количество людей, которые донатят, пишут поддерживающие посты.
А каких сильных женщин я встретила на своем пути! Маргарита Грачева. Сестры Хачатурян. Те, кого я не имею права опубличивать. Мы до сих пор на связи с моей первой клиенткой, с которой я работала 20 лет назад. Самое приятное — это когда ты видишь, как меняется жизнь твоей доверительницы. Через год, два, три. Я вижу, как из человека во всех смыслах побитого появляется женщина, которая может смеяться, работать, которая знает, что делает. Которая живет спокойной жизнью.
Фото: из личного архива Мари Давтян
