«У нашей страны сейчас совершенно испорчен поэтический вкус» — поэт Юрий Ряшенцев

10.07.2026

7 мин. чтения

Юрий Евгеньевич, как пишутся стихи? Поэт ведь не ждет целыми днями, когда придет вдохновение?

Поэзия — серьезная работа. Одну и ту же фразу мы можем построить разными способами. Но в одном варианте она вызовет у вас какое-то внутреннее движение, а в другом оставит равнодушным. Простая перестановка слов может полностью изменить энергетический посыл и вообще всю силу текста.

Стихи у всех рождаются по-разному. У меня все начинается с удивления от какого-то совершенно на первый взгляд бессмысленного словосочетания, в котором есть какая-то тайна, загадка. Ты изначально не знаешь, про что ты собираешься писать стихи. Потому что если ты знаешь про что и как, то это будут не стихи, а школьное изложение.

Процесс сочинения похож на путешествие через лес: перед тобой широкая проторенная дорога — можно поехать по ней, а можно свернуть на узкую неизведанную тропинку. Решение непростое: ты можешь долго идти по этой тропинке, зайти в болото, увязнуть и не открыть ничего интересного, а можешь выйти на совершенно неожиданную красоту. Это уже открытие, и только теперь ты понимаешь, о чем написано твое стихотворение.

Иногда жест поэта совершенно неожиданный. Помните строчку Ахматовой «Я на правую руку надела перчатку с левой руки»? Как просто и как точно передана растерянность женщины.

Как вы относитесь к нецензурной лексике в литературе?

Мат, использованный к месту, придает русской речи энергетику, которую не так легко заменить, это понимали и Пушкин, и Лермонтов. Гораздо сложнее сделать так, чтобы мата в тексте как будто бы не было, но он при этом совершенно очевидно присутствовал бы. С этой проблемой я сталкивался, переводя строки Мирзы Геловани. Это по-настоящему трудно, тут переводчику приходится выкручиваться, применять все свое умение.

В подстрочнике к переводу говорилось о кинто, мелком торговце, который обращается к художнику: «…и он ругался, ругался, ругался…». В Грузии часто ругаются русским матом. Поэтому возникли такие строчки: «Проклята рама, мне в ней не охнуть, проклят весь род твой, и проклинаю кисть твою, мастер, чтоб ей присохнуть!» По-моему, мат здесь совершенно очевиден.

Профессии поэта научить нельзя, но какое-то время я помогал советами талантливым Алексею Дидурову и Инне Кабыш. Я Инну в юности поразил тем, что, когда она мне прочла свои стихи (они мне очень понравились, но там были явные стихотворные ошибки), я ей сказал: «Купи себе фломастеры». У нее было такое же выражение лица, как у вас сейчас. Я обычно выделяю цветом строки, которые мне кажутся вялыми или неточными, и ищу им замену. В процессе работы лист белеет. Меня, например, это очень дисциплинирует. Кажется, Инне и Алексею этот метод понравился.

Не представляю себе работу без словарей, самых разных. Даже словарь рифм, над которым издеваются некоторые снобы, может быть очень полезен. Механическую работу надо по возможности убирать.

Ваша последняя книга, в ней не только стихи, но и воспоминания, называется «Пляж на берегу Леты». Но Лета — это же река в царстве мертвых?

Мне кажется, конечность бытия вообще один из центральных вопросов серьезной литературы. Если человек ни разу в жизни не задумывался над тем, что его ждет впереди, ему просто не надо писать стихи. Вот мы сейчас с вами сидим и разговариваем о стихах, а ведь этого никогда больше не будет. Никогда. И я никогда не увижу близких, которых потерял. Это ужас, который необходимо преодолеть человеку, пишущему стихи.

Нам, выросшим в атеизме, предстоит преодолеть страх смерти. Интересно, что в споре науки и религии, казалось бы, решенном советским обществом в пользу науки, сейчас не все так однозначно. Религия все осторожнее себя ведет в отношении науки, а наука все смелее соглашается с религией.

Великое преимущество животного перед человеком — незнание о конечности жизни. Преимущество человека — это философия и поэзия, которые помогают ему выстоять перед трудновыносимыми загадками бытия.

Ваша поэзия предлагает какое-то решение дилеммы?

Если бы мои стихи предлагали окончательный выход, я был бы серьезным философом, но увы.

Думаю, важно быть очень внимательным ко всему живому. Я поймал себя на странной вещи: мы живем в Переделкино, тут в саду полно ос, они лезут в комнату. Раньше я бы прихлопнул осу и конец, но сейчас думаю, а ведь она вообще-то живая и не мной создана, она же тебя не со злобы ужалила, а по каким-то своим живым надобностям. Смешно, конечно. Но то, что я хоть подумал об этом, мне кажется, уже неплохо.

Кто оказал на вас как на литератора наибольшее влияние? Возможна ли дружба между поэтами?

У Блока есть известные строки: «За городом вырос пустынный квартал / На почве болотной и зыбкой. / Там жили поэты, — и каждый встречал / Другого надменной улыбкой». Но это, конечно, не о дружбе или вражде, а об одиночестве, которое всегда сопровождает талант, знающий что-то, чего не знает никто другой. Обычной человеческой дружбе, в том числе дружбе между поэтами, это никак не мешает. Я пишу стихи, и мои друзья Олег Чухонцев, Юлик Ким, а раньше Юра Визбор, Вадик Жук, Митя Сухарев. Безусловно, поэты и, безусловно, мои друзья.

Я вырос на двух совершенно противоположных стихиях. С одной стороны, Серебряный век, любовь к которому мне привили мои сестры. Одна из них знала японский, другая — китайский. Они окончили Ленинградский университет и были людьми высочайшей культуры, поэтому в доме всегда звучала высокая поэзия — Мандельштам, Ахматова, Пастернак. А в московском дворе, куда я выходил играть в футбол, звучали блатные попевки — «Гоп со смыком», «Жил-был Лева». И надо было совмещать эти два влияния. Похоже, я их совместил.

Мои любимые поэты, они же учителя: Лермонтов, Гумилев, Ахматова, Цветаева, Ходасевич, Багрицкий.

Почему влияние поэзии на умы сегодня слабее, чем в недавнем прошлом, не говоря уже о 1960-х и Серебряном веке?

Виной всему наша литературная бесхозяйственность. Это грустно. У нас страна литературоцентричная, я бы даже сказал — больше стихоцентричная, и я не знаю другой такой страны. Герман Плисецкий, Анатолий Гелескул, опять же Алексей Дидуров — эти имена сейчас звучат гораздо реже, чем они того заслуживают. Хотя песня Дидурова «Когда уйдем со школьного двора» ушла в народ.

В России колоссальное количество людей понимают стихи, а еще большее количество стараются их писать. На этой, не знаю насколько оптимистичной, ноте можно было бы и закончить, но у нашей страны сейчас совершенно испорчен поэтический вкус. Земля Цветаевой и Ахматовой, Мандельштама и Пастернака сегодня заполняет эфир подтекстовками Шамана.

Вы написали культовые песни для десятков фильмов, в том числе «Трех мушкетеров» и «Гардемаринов».

Лирические стихи, как я уже говорил, территория, поначалу неизвестная самому автору. Песня, содержание которой определяется материалом пьесы или сценария, это зонг. Есть два способа писать песни: либо ты пишешь текст, а композитор — музыку на него, либо композитор дает тебе музыку, и ты делаешь сначала так называемую рыбу, то есть любую бессмыслицу, но точно совпадающую с этой музыкой. И потом укладываешь в этот ритм некое поэтическое содержание.

«Пора-пора-порадуемся» — сначала написан текст, а потом музыка. «Арго» — наоборот. Мне одинаково интересны оба эти вида работы, хотя у большинства поэтов работа с рыбой почему-то непопулярна.

Вы в прекрасной физической форме в 95 лет. В чем секрет?

Секрета молодости я не знаю. Всю жизнь я провел в спорте, имел первый разряд по волейболу. Моя главная беда сейчас в том, что я иду мимо теннисного корта и отворачиваюсь, не могу уже играть — это боль моя. Моя жена считает, что секрет в том, что я продолжаю много работать. Может, она и права.

Фотоматериалы предоставлены журналом «Юность» и из архива Юрия Ряшенцева.

Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

Литератор, драматург и переводчик Юрий Ряшенцев — легенда современной российской поэзии. Именно его «Пора-пора-порадуемся на своем веку» из фильма «Три мушкетера» напевала когда-то вся страна. Он написал слова к песням из «Гардемаринов» и знаменитую «Арго» из фильма-мюзикла про аргонавтов. Ряшенцев почти 30 лет проработал в журнале «Юность» в эпоху его расцвета. Сегодня в свои 95 он по-прежнему азартен, ироничен и предан слову — пишет стихи и мюзиклы. Юрий Ряшенцев рассказал «Москвич Mag» о секретах поэтического ремесла, литературной бесхозяйственности, дружбе с Юлием Кимом и Юрием Визбором и о том, как поэзия отвечает на вопросы о конечности бытия. Юрий Евгеньевич, как пишутся стихи? Поэт ведь не ждет целыми днями, когда придет вдохновение? Поэзия — серьезная работа. Одну и ту же фразу мы можем построить разными способами. Но в одном варианте она вызовет у вас какое-то внутреннее движение, а в другом оставит равнодушным. Простая перестановка слов может полностью изменить энергетический посыл и вообще всю силу текста. Стихи у всех рождаются по-разному. У меня все начинается с удивления от какого-то совершенно на первый взгляд бессмысленного словосочетания, в котором есть какая-то тайна, загадка. Ты изначально не знаешь, про что ты собираешься писать стихи. Потому что если ты знаешь про что и как, то это будут не стихи, а школьное изложение. Процесс сочинения похож на путешествие через лес: перед тобой широкая проторенная дорога — можно поехать по ней, а можно свернуть на узкую неизведанную тропинку. Решение непростое: ты можешь долго идти по этой тропинке, зайти в болото, увязнуть и не открыть ничего интересного, а можешь выйти на совершенно неожиданную красоту. Это уже открытие, и только теперь ты понимаешь, о чем написано твое стихотворение. Иногда жест поэта совершенно неожиданный. Помните строчку Ахматовой «Я на правую руку надела перчатку с левой руки»? Как просто и как точно передана растерянность женщины. Как вы относитесь к нецензурной лексике в литературе? Мат, использованный к месту, придает русской речи энергетику, которую не так легко заменить, это понимали и Пушкин, и Лермонтов. Гораздо сложнее сделать так, чтобы мата в тексте как будто бы не было, но он при этом совершенно очевидно присутствовал бы. С этой проблемой я сталкивался, переводя строки Мирзы Геловани. Это по-настоящему трудно, тут переводчику приходится выкручиваться, применять все свое умение. В подстрочнике к переводу говорилось о кинто, мелком торговце, который обращается к художнику: «…и он ругался, ругался, ругался...». В Грузии часто ругаются русским матом. Поэтому возникли такие строчки: «Проклята рама, мне в ней не охнуть, проклят весь род твой, и проклинаю кисть твою, мастер, чтоб ей присохнуть!» По-моему, мат здесь совершенно очевиден. Профессии поэта научить нельзя, но какое-то время я помогал советами талантливым Алексею Дидурову и Инне Кабыш. Я Инну в юности поразил тем, что, когда она мне прочла свои стихи (они мне очень понравились, но там были явные стихотворные ошибки), я ей сказал: «Купи себе фломастеры». У нее было такое же выражение лица, как у вас сейчас. Я обычно выделяю цветом строки, которые мне кажутся вялыми или неточными, и ищу им замену. В процессе работы лист белеет. Меня, например, это очень дисциплинирует. Кажется, Инне и Алексею этот метод понравился. Не представляю себе работу без словарей, самых разных. Даже словарь рифм, над которым издеваются некоторые снобы, может быть очень полезен. Механическую работу надо по возможности убирать. Ваша последняя книга, в ней не только стихи, но и воспоминания, называется «Пляж на берегу Леты». Но Лета — это же река в царстве мертвых? Мне кажется, конечность бытия вообще один из центральных вопросов серьезной литературы. Если человек ни разу в жизни не задумывался над тем, что его ждет впереди, ему просто не надо писать стихи. Вот мы сейчас с вами сидим и разговариваем о стихах, а ведь этого никогда больше не будет. Никогда. И я никогда не увижу близких, которых потерял. Это ужас, который необходимо преодолеть человеку, пишущему стихи. Нам, выросшим в атеизме, предстоит преодолеть страх смерти. Интересно, что в споре науки и религии, казалось бы, решенном советским обществом в пользу науки, сейчас не все так однозначно. Религия все осторожнее себя ведет в отношении науки, а наука все смелее соглашается с религией. Великое преимущество животного перед человеком — незнание о конечности жизни. Преимущество человека — это философия и поэзия, которые помогают ему выстоять перед трудновыносимыми загадками бытия. Ваша поэзия предлагает какое-то решение дилеммы? Если бы мои стихи предлагали окончательный выход, я был бы серьезным философом, но увы. Думаю, важно быть очень внимательным ко всему живому. Я поймал себя на странной вещи: мы живем в Переделкино, тут в саду полно ос, они лезут в комнату. Раньше я бы прихлопнул осу и конец, но сейчас думаю, а ведь она вообще-то живая и не мной создана, она же тебя не со злобы ужалила, а по каким-то своим живым надобностям. Смешно, конечно. Но то, что я хоть подумал об этом, мне кажется, уже неплохо. Кто оказал на вас как на литератора наибольшее влияние? Возможна ли дружба между поэтами? У Блока есть известные строки: «За городом вырос пустынный квартал / На почве болотной и зыбкой. / Там жили поэты, — и каждый встречал / Другого надменной улыбкой». Но это, конечно, не о дружбе или вражде, а об одиночестве, которое всегда сопровождает талант, знающий что-то, чего не знает никто другой. Обычной человеческой дружбе, в том числе дружбе между поэтами, это никак не мешает. Я пишу стихи, и мои друзья Олег Чухонцев, Юлик Ким, а раньше Юра Визбор, Вадик Жук, Митя Сухарев. Безусловно, поэты и, безусловно, мои друзья. Я вырос на двух совершенно противоположных стихиях. С одной стороны, Серебряный век, любовь к которому мне привили мои сестры. Одна из них знала японский, другая — китайский. Они окончили Ленинградский университет и были людьми высочайшей культуры, поэтому в доме всегда звучала высокая поэзия — Мандельштам, Ахматова, Пастернак. А в московском дворе, куда я выходил играть в футбол, звучали блатные попевки — «Гоп со смыком», «Жил-был Лева». И надо было совмещать эти два влияния. Похоже, я их совместил. Мои любимые поэты, они же учителя: Лермонтов, Гумилев, Ахматова, Цветаева, Ходасевич, Багрицкий. Почему влияние поэзии на умы сегодня слабее, чем в недавнем прошлом, не говоря уже о 1960-х и Серебряном веке? Виной всему наша литературная бесхозяйственность. Это грустно. У нас страна литературоцентричная, я бы даже сказал — больше стихоцентричная, и я не знаю другой такой страны. Герман Плисецкий, Анатолий Гелескул, опять же Алексей Дидуров — эти имена сейчас звучат гораздо реже, чем они того заслуживают. Хотя песня Дидурова «Когда уйдем со школьного двора» ушла в народ. В России колоссальное количество людей понимают стихи, а еще большее количество стараются их писать. На этой, не знаю насколько оптимистичной, ноте можно было бы и закончить, но у нашей страны сейчас совершенно испорчен поэтический вкус. Земля Цветаевой и Ахматовой, Мандельштама и Пастернака сегодня заполняет эфир подтекстовками Шамана. Вы написали культовые песни для десятков фильмов, в том числе «Трех мушкетеров» и «Гардемаринов». Лирические стихи, как я уже говорил, территория, поначалу неизвестная самому автору. Песня, содержание которой определяется материалом пьесы или сценария, это зонг. Есть два способа писать песни: либо ты пишешь текст, а композитор — музыку на него, либо композитор дает тебе музыку, и ты делаешь сначала так называемую рыбу, то есть любую бессмыслицу, но точно совпадающую с этой музыкой. И потом укладываешь в этот ритм некое поэтическое содержание. «Пора-пора-порадуемся» — сначала написан текст, а потом музыка. «Арго» — наоборот. Мне одинаково интересны оба эти вида работы, хотя у большинства поэтов работа с рыбой почему-то непопулярна. Вы в прекрасной физической форме в 95 лет. В чем секрет? Секрета молодости я не знаю. Всю жизнь я провел в спорте, имел первый разряд по волейболу. Моя главная беда сейчас в том, что я иду мимо теннисного корта и отворачиваюсь, не могу уже играть — это боль моя. Моя жена считает, что секрет в том, что я продолжаю много работать. Может, она и права. Фотоматериалы предоставлены журналом «Юность» и из архива Юрия Ряшенцева. Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

video видео российская поэзия Советы старейшин Три мушкетера Юрий Ряшенцев