«У живописца главное — руки, если их нет, ничего не получится» — художница Татьяна Назаренко

24.07.2026

13 мин. чтения

Татьяна Григорьевна, есть разница между женским и мужским искусством? В творчестве вам мешало или помогало то, что вы женщина?

Понятие «женское искусство», безусловно, существует. Когда вы видите на холсте мать с ребенком, то без всяких табличек понимаете, что это писала женщина. От таких работ веет особым теплом, в них нет халтуры. Мужчины, по-моему, занимаются совершенно другим, они представляют исключительно себя. Они как мамонты или слоны, которые идут сквозь саванну, мощно раздвигая сучья и ветки. А женщины просто занимаются своим основным делом. Впрочем, я никогда в жизни не чувствовала, чтобы меня ущемляли из-за того, что я женщина. Хотя, может, в какие-то моменты и нужно было прикладывать больше усилий.

Я на всю жизнь запомнила один случай. Проходила я в Третьяковской галерее мимо своей картины, самой большой моей исторической вещи «Казнь народовольцев», и услышала, как два парня, сидевшие перед ней на скамейке, восхищенно говорили: «Ничего себе мужик, такую вещь сделал! Такую вещь сделал!» Мне тогда страшно хотелось подпрыгнуть к ним и сказать: «Да не мужик это сделал, это я сделала! Мужчины к этому вообще никакого отношения не имеют!»

Народовольцы у вас — это диссиденты, которые вышли на Красную площадь протестовать против ввода советских войск в Чехословакию в 1968 году?

В образах народовольцев я действительно изобразила ребят, которые вышли протестовать против ввода советских войск в Чехословакию. Но за «Казнь народовольцев» я даже получила премию Московского комсомола.

Эту картину я писала очень долго. Успела за это время забеременеть, родить ребенка, возила его с собой в мастерскую. Работала столько, сколько могла. Когда цель ясна и знаешь, что делать, просто делаешь. Я поселилась в Петербурге и каждую улицу, связанную с народовольцами, прошла ногами. Приставала к прохожим, выспрашивала старые названия, пыталась понять, как везли карету с заключенными. Спрашиваю: «А что это за серое здание в конце?» Мне отвечают: «Это ДПЗ — дом предварительного заключения». Там ведь и Ленин сидел, и декабристы, и все остальные неблагонадежные люди. Меня тогда поразило, что на Семеновском плацу в Петербурге, где когда-то стоял Семеновский полк и где казнили народовольцев, построили Театр юного зрителя. Мне это до сих пор кажется чем-то чудовищным: люди так много сделали в своей жизни, пожертвовали собой, а от них не осталось вообще ничего, ни камушка, ни памяти.

Мне интересно следовать логике исторических событий, а не просто сочинять. На многих работах я изображала реальные дуэльные пистолеты, сабли, которые брала на время у людей. Ведь это все сохранилось, оно никуда не ушло, не исчезло из нашей жизни.

Я обожаю историю. Если бы я могла сейчас писать исторические картины, я бы только этим и занималась. Это безумно интересно. Мне повезло: я была знакома с лучшими историками своего времени, благодаря которым и рождались мои работы. Представляете, сидит такой ученый у меня за столом и говорит: «Ни в одной стране не было такого количества самозванцев, как в России — ни в Англии, ни во Франции». Откуда я сама могла это знать? Я изучала историю в школе, но там об этом ничего не говорилось. И вот благодаря этим разговорам я написала своего «Пугачева».

С этой картиной, кстати, были сложные перипетии. В советское время к нам в мастерские часто водили студентов-искусствоведов. И вот одна из них, увидев холст, заявила: «Если бы вы показали эту картину в нашем Ульяновске, все бы сказали, что это неправда. Его ведь взял в плен Михельсон». Я ей ответила: «Знаете, если бы даже весь народ поднялся и сказал, что его взял Михельсон, это была бы полная глупость». Потому что вез арестованного Пугачева в Симбирск, разговаривал с ним именно Суворов.

В Ульяновске я своего «Пугачева» принципиально не показывала. Но все же как-то оказалась в этом городе, хотела посмотреть Прислониху — место, где работал художник Аркадий Пластов. Меня подвезли к какой-то избе, и когда я увидела, в каких условиях он создавал свои шедевры, у меня челюсть просто отвисла. Из избы вышла какая-то старуха, подвязанная платком, зубы торчат, и кричит мне: «Музей закрыт, музей закрыт! Все ходите тут, все лазите». А я ради этого музея полстраны проехала. И вдруг случилось чудо — прямо напротив мастерской я увидела Таню Пластову, жену сына художника, Николая, с которой мы когда-то пересекались в институте. Она выбивала половики и вешала их на забор. Я закричала: «Таня, помоги, меня не пускают!» Только благодаря ей я смогла увидеть мастерскую.

Пластов ведь был уникальным человеком, любившим природу — все эти луга и прекрасные цветы. Другого такого художника я просто не знаю. Но самое поразительное выяснилось потом: злобная старуха с ужасными зубами оказалась той самой молодой искусствоведшей, которая когда-то кричала мне, что мой «Пугачев» — это неправда. Жизнь умеет рифмовать сюжеты.

Вы были ученицей Гелия Коржева, одного из самых известных представителей сурового стиля. Как вам удалось сохранить собственную уникальность?

Моим руководителем в творческой мастерской Академии художеств действительно был Гелий Михайлович Коржев. Мы проработали вместе почти три года. К нам в мастерскую каждый месяц приезжал президент Академии художеств, чтобы проверить, правильным ли мы идем путем. Гелий Михайлович был человеком железных принципов. Когда на меня нападали коллеги и возмущались: «Что это такое? Почему у нее такое синее небо, почему туман, почему все не по правилам?», он всегда обрывал их: «Надо дать молодому художнику сделать то, что он хочет». Я ему за это бесконечно благодарна.

Его собственные работы потрясающие, уникальные. Но больше всего меня поражают его поздние вещи, так называемые тюрлики — маленькие, уродливые, страшные пигмеи. Мы никогда не разговаривали с ним об этом. Многие холсты я увидела уже после его смерти, когда в Третьяковку привезли его работы из американских коллекций.

Помню, сидела я у знаменитого скульптора Евгения Вучетича. У него был жуткий нервный тик, о котором я, двадцатилетняя девчонка, тогда не знала. Он когда начинал говорить, жутко запинался и буквально гавкал через каждые два слова: «В то время, гав, лошадей, гав, отбирали, гав, как солдат». Я думала, почему он на меня гавкает, что я сделала не так. Но именно из-за того, что он мне тогда наговорил, точнее нагавкал, у меня в итоге и получилась картина «Казнь народовольцев». Он подсказал мне важнейшую вещь, что на холсте все должны быть одинаковыми — солдаты, лошади.

К тому времени академия уже послала меня в Италию. Там я увидела настоящее чудо — подлинную итальянскую живопись. До этого мы знали ее только по плохим репродукциям венгерского издательства Corvina, где розовый цвет становился грязно-красным. И вот в Италии на каждой фреске я видела этих коней с заплетенными и подвязанными хвостами, которые стояли задом к зрителю, почти так же, как потом встали кони на моей картине «Казнь народовольцев». Это было сильнейшее впечатление.

Вы сначала представляете себе картину или она проявляется уже в процессе работы?

Я всегда изначально вижу свою работу в голове именно такой, какой она должна быть в итоге. Сразу четко понимаю формат. Могу сделать маленький образчик-эскиз, могу не делать, но холст уже зафиксирован в мыслях. Я вообще не очень современный художник — люблю старую живопись. Мне нравятся мастера, которые изображали жизнь так, что в картину хотелось войти, пощупать ее, потрогать. Они отображали свое время, свои страсти и переживания. Это то, что и должен делать настоящий художник. Когда он этого не делает, он сам не понимает, зачем работает.

Сейчас, когда я смотрю на работы молодых, у меня складывается впечатление, что они просто повторяют давным-давно разработанное прошлое. Мы ведь все болеем одними и теми же болезнями. Недавно я прочла в одной книге, что мои любимые старые мастера, Рогир ван дер Вейден в их числе, оказывается, примитивисты. Мне показалось, что в меня просто плюнули. Более высокого качества живописи, глубины идей и мыслей вообще ни у кого в истории не было.

Наше искусство почему-то катится по какой-то нисходящей: сначала были великие мастера, потом темные века, потом Ренессанс, потом пошли импрессионисты, абстракционисты — и все. Что пошло потом? Я несколько лет преподавала в Суриковском институте, но в итоге ушла. С каждым годом я все больше убеждалась, что все мои советы пропадают впустую. Уровень студентов, к сожалению, очень сильно упал. Ушло замечательное поколение художников-преподавателей, их кто-то заменил, но преемственность нарушилась.

Когда мы были молодыми — Наташа Нестерова, наши товарищи — мы с летней практики по Средней Азии и Казахстану привозили гигантские, тяжеленные папки рисунков, графики, живописи. А сейчас у студентов на просмотре лежит на полу десять криво нарисованных листочков с человечками, каких я в первом классе рисовала. Я даже сказать ничего не могла. Биться головой о стену бессмысленно.

Знаете, что у художника главное? Руки. Если их у вас нет, ничего не получится. Ну и голова, конечно, нужна.

Вы следите за судьбой своих работ?

У моих произведений очень разная судьба. Моя самая большая работа «Казнь народовольцев» сейчас лежит на полу в Третьяковке. Они говорят, что отправят ее в Коммунарку, в свои хранилища, потому что картину надо реставрировать. Несколько лет ее уже реставрируют. С этой картиной произошла печальная история: я послушала своего товарища-художника и сделала грунт, который через много лет начал осыпаться. Она долго висела в экспозиции, и никто не замечал, что краска сыплется. Теперь они говорят, что реставрация займет лет пятьдесят. Ничего не могу с этим поделать. Но это не трагедия, настоящая трагедия — когда умирают самые близкие люди, с которыми ты прошел всю жизнь.

С замечательной художницей Наташей Нестеровой мы дружили с 11 лет. Сначала в школе, потом в институте, потом вместе ездили на все выставки за границу, бывали в замке у коллекционера Петера Людвига. Наташа была человеком непростым, очень жестким, но это не мешало нам быть близкими. Последний раз мы виделись в 2019 году в Германии, а потом наступил коронавирус, все оборвалось, и она умерла. Она была совершенно гениальной. Мне на своих книжках писала: «Танька, как я люблю твою жизнь». А я ей писала: «Наташка, какое счастье, что ты есть». И когда человека не стало, наступила пустота. Ты больше не можешь ее назвать по имени, не можешь перекинуться словечком и спросить: «Наташка, где ты?» Это ужасно.

У вас было много возможностей остаться жить и работать за границей, муж голландец. Почему не уехали?

Я часто бывала в Нью-Йорке, выставлялась в Париже, в Швейцарии. Но все свои лучшие вещи я сделала здесь. Мне здесь всегда было свободнее, как ни странно. На Западе совсем другие законы. Один знакомый художник мне рассказал: «Таня, понимаешь, если ты заключаешь договор с галерейщиком, ты обязана каждый месяц выдавать ему определенное количество работ». Для меня это был какой-то абсолютный бред. Как это я должна написать? А если мне не хочется? Если нет настроения? Наверное, сейчас молодежь относится к этому нормально, но для меня это дикость. Поэтому я никогда не подписывала таких кабальных контрактов, чтобы выдавать определенное число работ в месяц.

Что отличает художника от людей других творческих профессий?

Художники в отличие от певцов, танцоров, артистов и всех остальных очень закрытые люди, они не работают на публику. Художник — это закрытость. Если художнику не дают выставку — у нас это очень часто бывало — никто не узнает о его существовании. При жизни многим художникам не доставалось ничего, кроме признания близких друзей. Слава пришла ко многим после смерти.

Нам повезло больше, у нас существовала параллельная реальность — квартирники. Художники выставляли там работы, которые не могли показать на официальной выставке. Туда народ ломился просто, потому что все понимали — это шанс увидеть что-то настоящее, он бывает один раз и никогда больше.

Почему вы решили стать художницей?

Мое увлечение искусством началось в детстве со страшного слова «натюрморт». Папа и мама уехали работать на Сахалин, меня пожалели и оставили в Москве с бабушкой и тетей. Но перед отъездом мама решила показать мои жалкие детские рисуночки с королевами, принцессами и каретами специалистам Московской средней художественной школы при Суриковском институте. Туда поступали дети архитекторов и больших художников, которые по три года к экзаменам готовились.

Маме сказали: «Девочка, кажется, талантливая, но для поступления нужны натюрморт, композиция и рисунок». Мама у меня была врачом, она растерянно спросила: «А что такое натюрморт?» Ей объяснили, она — мне. Сколько я этих картошек со свеклой перерисовала.

На экзамене по рисунку все умные дети выбрали черную ворону — ее можно было чернить карандашом до бесконечности, пока она не станет идеальной. А я выбрала куропатку. Вы знаете, сколько у куропатки перышек? Около двухсот. И я честно вырисовала все двести перьев. Наверное, этой глупостью я и подкупила приемную комиссию. При этом я даже сначала не знала, чем масляные краски отличаются от акварельных. Пошла в писчебумажный магазин, попросила желтую и белую краски, потому что они у меня закончились. Мне дали масляные. Я попробовала ими рисовать на бумаге — вокруг мазков расплылись огромные жирные пятна. Тогда я поняла, что масляные краски — это не мое. Но ничего, до самого выпуска училась на отличные отметки и получила направление в Суриковский институт.

Ваши работы последних лет посвящены истории вашей семьи.

Да, эта серия называется «Фамильный альбом». Я вдруг совершенно отчетливо поняла: когда меня не станет, все, что связано со мной, просто канет в вечность. И решила написать портреты своих дедушек и бабушек по старым фотографиям. У меня был дед-красавец, который учился на священника, но по воле властей стал учителем, пережил кучу ужасов, а в 1938 году его расстреляли. Я все это перенесла на холсты. Чужие родственники мало кого волнуют, но на одной из выставок корреспондентка, которая снимала сюжет, просто стояла перед этими картинами, и у нее текли слезы. Она говорила: «Не могу спокойно на это смотреть».

Чего вам не хватает для счастья?

Если бы я могла ходить, я была бы абсолютно счастлива. Я, которая всю жизнь летала по всему миру, каталась на горных лыжах, занималась дайвингом, сегодня вынуждена сидеть. Вот это несчастье. Когда ты полон сил и дара, ты никогда не думаешь о том, что будет потом. У тебя этого просто не существует в сознании. Если бы я знала. Я бы хоть в мастерской как-то двери перестроила, чтобы можно было самой холсты разворачивать. Сейчас я ничего этого сама сделать не могу, мне помогают близкие. Но жизнь все равно прекрасна своими необыкновенными приключениями.

Фотоматериалы предоставлены Татьяной Назаренко. Изображение картины «Казнь народовольцев» предоставлено Третьяковской галереей.

Редакция благодарит за помощь в организации съемок музей «Масловка. Городок художников».

Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

Живописец и график, академик Российской академии художеств и лауреат Государственной премии РФ Татьяна Назаренко принадлежит к легендарному поколению советских художников, сохранявших абсолютную творческую свободу в условиях жесткого и повсеместного идеологического контроля. Ее масштабные исторические холсты «Казнь народовольцев» и «Пугачев» в свое время прогремели на весь Советский Союз и вызвали ожесточенные споры. Ученица основоположника сурового стиля Гелия Коржева, Назаренко всегда писала историю так, будто говорила о дне сегодняшнем, и переносила хрестоматийные сюжеты на московские улицы. Художница рассказала «Москвич Mag» о дружбе с Натальей Нестеровой, о том, почему художники — самые закрытые люди на свете, о московских квартирниках и о том, что сегодня мешает ей почувствовать себя абсолютно счастливой. Татьяна Григорьевна, есть разница между женским и мужским искусством? В творчестве вам мешало или помогало то, что вы женщина? Понятие «женское искусство», безусловно, существует. Когда вы видите на холсте мать с ребенком, то без всяких табличек понимаете, что это писала женщина. От таких работ веет особым теплом, в них нет халтуры. Мужчины, по-моему, занимаются совершенно другим, они представляют исключительно себя. Они как мамонты или слоны, которые идут сквозь саванну, мощно раздвигая сучья и ветки. А женщины просто занимаются своим основным делом. Впрочем, я никогда в жизни не чувствовала, чтобы меня ущемляли из-за того, что я женщина. Хотя, может, в какие-то моменты и нужно было прикладывать больше усилий. Я на всю жизнь запомнила один случай. Проходила я в Третьяковской галерее мимо своей картины, самой большой моей исторической вещи «Казнь народовольцев», и услышала, как два парня, сидевшие перед ней на скамейке, восхищенно говорили: «Ничего себе мужик, такую вещь сделал! Такую вещь сделал!» Мне тогда страшно хотелось подпрыгнуть к ним и сказать: «Да не мужик это сделал, это я сделала! Мужчины к этому вообще никакого отношения не имеют!» Народовольцы у вас — это диссиденты, которые вышли на Красную площадь протестовать против ввода советских войск в Чехословакию в 1968 году? В образах народовольцев я действительно изобразила ребят, которые вышли протестовать против ввода советских войск в Чехословакию. Но за «Казнь народовольцев» я даже получила премию Московского комсомола. Эту картину я писала очень долго. Успела за это время забеременеть, родить ребенка, возила его с собой в мастерскую. Работала столько, сколько могла. Когда цель ясна и знаешь, что делать, просто делаешь. Я поселилась в Петербурге и каждую улицу, связанную с народовольцами, прошла ногами. Приставала к прохожим, выспрашивала старые названия, пыталась понять, как везли карету с заключенными. Спрашиваю: «А что это за серое здание в конце?» Мне отвечают: «Это ДПЗ — дом предварительного заключения». Там ведь и Ленин сидел, и декабристы, и все остальные неблагонадежные люди. Меня тогда поразило, что на Семеновском плацу в Петербурге, где когда-то стоял Семеновский полк и где казнили народовольцев, построили Театр юного зрителя. Мне это до сих пор кажется чем-то чудовищным: люди так много сделали в своей жизни, пожертвовали собой, а от них не осталось вообще ничего, ни камушка, ни памяти. Мне интересно следовать логике исторических событий, а не просто сочинять. На многих работах я изображала реальные дуэльные пистолеты, сабли, которые брала на время у людей. Ведь это все сохранилось, оно никуда не ушло, не исчезло из нашей жизни. Я обожаю историю. Если бы я могла сейчас писать исторические картины, я бы только этим и занималась. Это безумно интересно. Мне повезло: я была знакома с лучшими историками своего времени, благодаря которым и рождались мои работы. Представляете, сидит такой ученый у меня за столом и говорит: «Ни в одной стране не было такого количества самозванцев, как в России — ни в Англии, ни во Франции». Откуда я сама могла это знать? Я изучала историю в школе, но там об этом ничего не говорилось. И вот благодаря этим разговорам я написала своего «Пугачева». С этой картиной, кстати, были сложные перипетии. В советское время к нам в мастерские часто водили студентов-искусствоведов. И вот одна из них, увидев холст, заявила: «Если бы вы показали эту картину в нашем Ульяновске, все бы сказали, что это неправда. Его ведь взял в плен Михельсон». Я ей ответила: «Знаете, если бы даже весь народ поднялся и сказал, что его взял Михельсон, это была бы полная глупость». Потому что вез арестованного Пугачева в Симбирск, разговаривал с ним именно Суворов. В Ульяновске я своего «Пугачева» принципиально не показывала. Но все же как-то оказалась в этом городе, хотела посмотреть Прислониху — место, где работал художник Аркадий Пластов. Меня подвезли к какой-то избе, и когда я увидела, в каких условиях он создавал свои шедевры, у меня челюсть просто отвисла. Из избы вышла какая-то старуха, подвязанная платком, зубы торчат, и кричит мне: «Музей закрыт, музей закрыт! Все ходите тут, все лазите». А я ради этого музея полстраны проехала. И вдруг случилось чудо — прямо напротив мастерской я увидела Таню Пластову, жену сына художника, Николая, с которой мы когда-то пересекались в институте. Она выбивала половики и вешала их на забор. Я закричала: «Таня, помоги, меня не пускают!» Только благодаря ей я смогла увидеть мастерскую. Пластов ведь был уникальным человеком, любившим природу — все эти луга и прекрасные цветы. Другого такого художника я просто не знаю. Но самое поразительное выяснилось потом: злобная старуха с ужасными зубами оказалась той самой молодой искусствоведшей, которая когда-то кричала мне, что мой «Пугачев» — это неправда. Жизнь умеет рифмовать сюжеты. Вы были ученицей Гелия Коржева, одного из самых известных представителей сурового стиля. Как вам удалось сохранить собственную уникальность? Моим руководителем в творческой мастерской Академии художеств действительно был Гелий Михайлович Коржев. Мы проработали вместе почти три года. К нам в мастерскую каждый месяц приезжал президент Академии художеств, чтобы проверить, правильным ли мы идем путем. Гелий Михайлович был человеком железных принципов. Когда на меня нападали коллеги и возмущались: «Что это такое? Почему у нее такое синее небо, почему туман, почему все не по правилам?», он всегда обрывал их: «Надо дать молодому художнику сделать то, что он хочет». Я ему за это бесконечно благодарна. Его собственные работы потрясающие, уникальные. Но больше всего меня поражают его поздние вещи, так называемые тюрлики — маленькие, уродливые, страшные пигмеи. Мы никогда не разговаривали с ним об этом. Многие холсты я увидела уже после его смерти, когда в Третьяковку привезли его работы из американских коллекций. Помню, сидела я у знаменитого скульптора Евгения Вучетича. У него был жуткий нервный тик, о котором я, двадцатилетняя девчонка, тогда не знала. Он когда начинал говорить, жутко запинался и буквально гавкал через каждые два слова: «В то время, гав, лошадей, гав, отбирали, гав, как солдат». Я думала, почему он на меня гавкает, что я сделала не так. Но именно из-за того, что он мне тогда наговорил, точнее нагавкал, у меня в итоге и получилась картина «Казнь народовольцев». Он подсказал мне важнейшую вещь, что на холсте все должны быть одинаковыми — солдаты, лошади. К тому времени академия уже послала меня в Италию. Там я увидела настоящее чудо — подлинную итальянскую живопись. До этого мы знали ее только по плохим репродукциям венгерского издательства Corvina, где розовый цвет становился грязно-красным. И вот в Италии на каждой фреске я видела этих коней с заплетенными и подвязанными хвостами, которые стояли задом к зрителю, почти так же, как потом встали кони на моей картине «Казнь народовольцев». Это было сильнейшее впечатление. Вы сначала представляете себе картину или она проявляется уже в процессе работы? Я всегда изначально вижу свою работу в голове именно такой, какой она должна быть в итоге. Сразу четко понимаю формат. Могу сделать маленький образчик-эскиз, могу не делать, но холст уже зафиксирован в мыслях. Я вообще не очень современный художник — люблю старую живопись. Мне нравятся мастера, которые изображали жизнь так, что в картину хотелось войти, пощупать ее, потрогать. Они отображали свое время, свои страсти и переживания. Это то, что и должен делать настоящий художник. Когда он этого не делает, он сам не понимает, зачем работает. Сейчас, когда я смотрю на работы молодых, у меня складывается впечатление, что они просто повторяют давным-давно разработанное прошлое. Мы ведь все болеем одними и теми же болезнями. Недавно я прочла в одной книге, что мои любимые старые мастера, Рогир ван дер Вейден в их числе, оказывается, примитивисты. Мне показалось, что в меня просто плюнули. Более высокого качества живописи, глубины идей и мыслей вообще ни у кого в истории не было. Наше искусство почему-то катится по какой-то нисходящей: сначала были великие мастера, потом темные века, потом Ренессанс, потом пошли импрессионисты, абстракционисты — и все. Что пошло потом? Я несколько лет преподавала в Суриковском институте, но в итоге ушла. С каждым годом я все больше убеждалась, что все мои советы пропадают впустую. Уровень студентов, к сожалению, очень сильно упал. Ушло замечательное поколение художников-преподавателей, их кто-то заменил, но преемственность нарушилась. Когда мы были молодыми — Наташа Нестерова, наши товарищи — мы с летней практики по Средней Азии и Казахстану привозили гигантские, тяжеленные папки рисунков, графики, живописи. А сейчас у студентов на просмотре лежит на полу десять криво нарисованных листочков с человечками, каких я в первом классе рисовала. Я даже сказать ничего не могла. Биться головой о стену бессмысленно. Знаете, что у художника главное? Руки. Если их у вас нет, ничего не получится. Ну и голова, конечно, нужна. Вы следите за судьбой своих работ? У моих произведений очень разная судьба. Моя самая большая работа «Казнь народовольцев» сейчас лежит на полу в Третьяковке. Они говорят, что отправят ее в Коммунарку, в свои хранилища, потому что картину надо реставрировать. Несколько лет ее уже реставрируют. С этой картиной произошла печальная история: я послушала своего товарища-художника и сделала грунт, который через много лет начал осыпаться. Она долго висела в экспозиции, и никто не замечал, что краска сыплется. Теперь они говорят, что реставрация займет лет пятьдесят. Ничего не могу с этим поделать. Но это не трагедия, настоящая трагедия — когда умирают самые близкие люди, с которыми ты прошел всю жизнь. С замечательной художницей Наташей Нестеровой мы дружили с 11 лет. Сначала в школе, потом в институте, потом вместе ездили на все выставки за границу, бывали в замке у коллекционера Петера Людвига. Наташа была человеком непростым, очень жестким, но это не мешало нам быть близкими. Последний раз мы виделись в 2019 году в Германии, а потом наступил коронавирус, все оборвалось, и она умерла. Она была совершенно гениальной. Мне на своих книжках писала: «Танька, как я люблю твою жизнь». А я ей писала: «Наташка, какое счастье, что ты есть». И когда человека не стало, наступила пустота. Ты больше не можешь ее назвать по имени, не можешь перекинуться словечком и спросить: «Наташка, где ты?» Это ужасно. У вас было много возможностей остаться жить и работать за границей, муж голландец. Почему не уехали? Я часто бывала в Нью-Йорке, выставлялась в Париже, в Швейцарии. Но все свои лучшие вещи я сделала здесь. Мне здесь всегда было свободнее, как ни странно. На Западе совсем другие законы. Один знакомый художник мне рассказал: «Таня, понимаешь, если ты заключаешь договор с галерейщиком, ты обязана каждый месяц выдавать ему определенное количество работ». Для меня это был какой-то абсолютный бред. Как это я должна написать? А если мне не хочется? Если нет настроения? Наверное, сейчас молодежь относится к этому нормально, но для меня это дикость. Поэтому я никогда не подписывала таких кабальных контрактов, чтобы выдавать определенное число работ в месяц. Что отличает художника от людей других творческих профессий? Художники в отличие от певцов, танцоров, артистов и всех остальных очень закрытые люди, они не работают на публику. Художник — это закрытость. Если художнику не дают выставку — у нас это очень часто бывало — никто не узнает о его существовании. При жизни многим художникам не доставалось ничего, кроме признания близких друзей. Слава пришла ко многим после смерти. Нам повезло больше, у нас существовала параллельная реальность — квартирники. Художники выставляли там работы, которые не могли показать на официальной выставке. Туда народ ломился просто, потому что все понимали — это шанс увидеть что-то настоящее, он бывает один раз и никогда больше. Почему вы решили стать художницей? Мое увлечение искусством началось в детстве со страшного слова «натюрморт». Папа и мама уехали работать на Сахалин, меня пожалели и оставили в Москве с бабушкой и тетей. Но перед отъездом мама решила показать мои жалкие детские рисуночки с королевами, принцессами и каретами специалистам Московской средней художественной школы при Суриковском институте. Туда поступали дети архитекторов и больших художников, которые по три года к экзаменам готовились. Маме сказали: «Девочка, кажется, талантливая, но для поступления нужны натюрморт, композиция и рисунок». Мама у меня была врачом, она растерянно спросила: «А что такое натюрморт?» Ей объяснили, она — мне. Сколько я этих картошек со свеклой перерисовала. На экзамене по рисунку все умные дети выбрали черную ворону — ее можно было чернить карандашом до бесконечности, пока она не станет идеальной. А я выбрала куропатку. Вы знаете, сколько у куропатки перышек? Около двухсот. И я честно вырисовала все двести перьев. Наверное, этой глупостью я и подкупила приемную комиссию. При этом я даже сначала не знала, чем масляные краски отличаются от акварельных. Пошла в писчебумажный магазин, попросила желтую и белую краски, потому что они у меня закончились. Мне дали масляные. Я попробовала ими рисовать на бумаге — вокруг мазков расплылись огромные жирные пятна. Тогда я поняла, что масляные краски — это не мое. Но ничего, до самого выпуска училась на отличные отметки и получила направление в Суриковский институт. Ваши работы последних лет посвящены истории вашей семьи. Да, эта серия называется «Фамильный альбом». Я вдруг совершенно отчетливо поняла: когда меня не станет, все, что связано со мной, просто канет в вечность. И решила написать портреты своих дедушек и бабушек по старым фотографиям. У меня был дед-красавец, который учился на священника, но по воле властей стал учителем, пережил кучу ужасов, а в 1938 году его расстреляли. Я все это перенесла на холсты. Чужие родственники мало кого волнуют, но на одной из выставок корреспондентка, которая снимала сюжет, просто стояла перед этими картинами, и у нее текли слезы. Она говорила: «Не могу спокойно на это смотреть». Чего вам не хватает для счастья? Если бы я могла ходить, я была бы абсолютно счастлива. Я, которая всю жизнь летала по всему миру, каталась на горных лыжах, занималась дайвингом, сегодня вынуждена сидеть. Вот это несчастье. Когда ты полон сил и дара, ты никогда не думаешь о том, что будет потом. У тебя этого просто не существует в сознании. Если бы я знала. Я бы хоть в мастерской как-то двери перестроила, чтобы можно было самой холсты разворачивать. Сейчас я ничего этого сама сделать не могу, мне помогают близкие. Но жизнь все равно прекрасна своими необыкновенными приключениями. Фотоматериалы предоставлены Татьяной Назаренко. Изображение картины «Казнь народовольцев» предоставлено Третьяковской галереей. Редакция благодарит за помощь в организации съемок музей «Масловка. Городок художников». Если вам удобнее смотреть на YouTube, то видео здесь.

video видео Советы старейшин Татьяна Назаренко