Все книги написаны про тебя: как бумажные книги выживают в оцифрованном мире
Не верьте тем, кто говорит, что книжная эра прошла. Количество людей, любящих читать, увеличивается — сейчас нас 66%, а в 2018-м признались в любви к чтению 61%, в 2014-м — 48%. И ведь не забываем про верную бумагу — по данным опроса ВЦИОМ, проведенного 7–8 марта 2026 года, 52% опрошенных россиян читают именно бумажные книги.
И издаются книги в штатном режиме — уже двадцать лет как цифры вышли на плато, в 2025 году в России издано 100 374 наименования книг и брошюр, и эту цифру, 100 тыс. плюс-минус, вы встретите и в статистических отчетах и 2005-го, и 2015-го.
Более того скажу, в золотые для чтения 1980-е в СССР число изданных наименований книг и брошюр составляло 80–83 тыс. названий в год. Сбой системы? Как же так? Объяснить, в чем подвох, легко — тираж совокупный был гигантским, во много раз больше нынешнего — 2,25 млрд экземпляров. Но и книга была в те годы не просто книгой. У нее было много других обязанностей.
У книги двойная судьба — она и носитель текста, и предмет, артефакт, а у всякого предмета есть срок жизни и земной путь. А тут и библионочь подоспела. Рай для любителя.
Однажды я услышала личную такую фразу от одного читающего человека: мне книга нужна как человек: я ее трогаю, и она меня трогает. Впрочем, этот читающий человек все же перешел на электронные носители и даже, о падение, слушает аудиотексты. В любом случае посетить библиотеку ночью и интересно, и свежо.
Но приключение не особо удалось. Библионочь — это такая совокупность приятно задуманных и хорошо организованных мероприятий, которые предполагают общение с людьми, а не с книгами. Нет, встречи были увлекательные, на острие читательского интереса. Например, в Библиотеке искусств прошла лекция Александры Номировской «Графический роман, манга, маньхуа: место комикса в культуре стран Востока и Запада». Знаете ли вы, к слову, что книжная сеть «Читай-город» каждый год составляет списки книг, которые чаще всего воруют в их магазинах? Так вот, манхву первую и выносят, а еще инструкции по программированию и российскую Конституцию. А элегантная Некрасовка устроила игру «Что? Где? Когда?» между заслуженными читателями библиотеки и писателями, причем среди последних были Басинский, Драгунский, Дмитрий Данилов, Максим Жигалин и Алексей Сальников.
Но вот посидеть в ночи с книгой в читальном зале никак и нигде было нельзя. Разве что утешиться тем, что само присутствие поздней порой в здании, набитой книгами до крыши, уже вдохновляет. В такие минуты думаешь о чрезвычайной не только литературо-, но книгоцентричности советской культуры, в которой мы проживали буквально вчера. Книга же тогда — вот как сейчас айфон — совмещала несколько важных функций и давала дополнительные преимущества. Статус — она была предметом статусного потребления. Героиня Муравьевой из «Москва слезам не верит» ездит в метро с «Тремя товарищами» Ремарка не просто покрасоваться, а чтобы знакомиться с правильными кавалерами. Томик в ее руках сообщает окружающим важные сведения: перед ними продвинутая девушка, знающая, какая книга сейчас самая модная. Она, скорее всего, москвичка, имеющая либо доступ к закрытым книжным распределителям, либо деньги, чтобы купить дефицитную вещь с рук. Она — статусная барышня.
Книга также пропуск в мир «своих»: литераторство и читательство были метафорой человеческой воплощенности во всех смыслах. До начала 1990-х продолжала рулить оценка всякого новичка по тому, что читал, это шло от 1960-х: «Старик, ты в теме?». Книга же справка о благонадежности. Наличие книг, как потом наличие чувства юмора, свидетельствовало о «работе над собой», о «смягчении нравов». Татьяна Тэсс, известная журналистка 1970-х, которая моралью и нравами как раз и занималась, описывая семью молодых комсомольцев (немного оступились), писала: «Здесь живут книги — значит, все в этом доме будет хорошо!»
Наконец, книга — дизайнерский предмет. Домашняя библиотека, помимо всего прочего, была способом придать интерьеру третье измерение, объем, флер культуры. Книги работали за «вещи c историей», были вместо антиквариата, доступного немногим.
И после такой многозадачности и такого величия — нынешняя гадательная судьба. Тяжело было смотреть на исход книжных собраний москвичей из современных квартир. Тогда же, в 2010-е годы, стал окончательно моден стиль «назад в СССР», и в изобилии стали появляться рестораны, имитирующие быт советского жилья. Книги стали частью их интерьеров.
Книги в кафе не сегодняшнего дня аттракцион, в Москве еще с О.Г.И. начиналось. Но там-то была идея, в этих книгах была нужда. А когда случилось массовое переселение в «Вареничные» и условные «Петровичи», они, выставленные для создания атмосферы дома, рождали ощущение лютой бездомности. Брошенные, приютские, бродячие книги.
Что ж, старые книги перестали быть нашим убежищем, а мы перестали быть убежищем для них. Ну а новые? Они пишутся, издаются, покупаются, выставляются на ММКЯ и non/fiction и обсуждаются — читательская культура ведь не сгинула окончательно? Есть ли что-то новое в книжном быте? Я нашла два новшества.
Первое — оценка книги по индексу Cost per Wear (CPW). Этот индекс вообще-то придуман для одежды, он про расчет «стоимости за один выход». Цена вещи делится на количество раз, которое вы планируете ее надеть — таким образом можно доказать, что покупать дорогую и качественную одежду, которая прослужит долго, рачительнее, чем пробавляться подделками. Ну а книги тут причем? При том что одно из первых мест при оценке произведения нынче занимает позиция «Буду/не буду перечитывать». И часто книга покупается только в том случае, если решено: будем носить ее несколько раз.
Второе новшество — нарастающая популярность книжных клубов. Подняли волну популярности клубы голливудских знаменитостей — Риз Уизерспун, Сары Джессики Паркер, Эммы Уотсон и Эммы Робертс. В клубе Уизерспун 2,7 млн подписчиков, 75% книг, обсужденных, отобранных и одобренных ею и одноклубниками, попали в список бестселлеров The New York Times. «Что делает “прикосновение Уизерспун” одной из самых желанных наград в издательском деле», элегантно написали в Forbes.
У нас таких влиятельных клубов нет — разве что попросить Викторию Боню заняться этим делом? Есть свои книжные клубы у известных светских персон — Алены Долецкой, Кристины Потупчик, Татьяны Столяр (#культурнаяСтоляр из телеграм-канала «Антиглянец»). Кстати, у последней месячное присутствие в клубе стоит 25 тыс., это место встречи только для очень «чистой» публики. Клубы открывают книжные критики, блогеры, литераторы; они образуются под сводами издательств и книжных магазинов.
Главное отличие московского клубного движения — встречи офлайн и обусловленная этим некоторая камерность. Это собрания за круглым столом и задушевные разговоры. У меня все вертелось в голове, на что похоже типичное книжное суаре, пока не наткнулась на фразу из интервью Ксении Лурье, филолога и организатора своего клуба. Она посоветовала новичкам походить по разным собраниям, чтобы найти своего модератора или ведущего — от них зависит выбор книг, атмосфера и структура мероприятия: «Как в психотерапии, в случае с книжными клубами нужно найти свое». Вот оно. Книжный клуб московского разлива — не все, уверена, но во многих случаях это так — коллективный сеанс психотерапии с возможность поговорить о себе. Потому что — это знает каждый опытный читатель — все книги мира написаны именно про тебя.
В доказательство я расскажу об одном из самых замечательных клубов, какие я только знаю. Владелица небольшого книжного магазина в Сент-Луисе Джессика Фишер придумала клуб «медленного погружения». Возможно, ее вдохновил рассказ О’Генри, по крайней мере он мог бы ее вдохновить. Помните, в его «Справочнике Гименея» два золотоискателя, застрявших на пару месяцев в засыпанной снегом хижине и смертельно наскучивших друг другу, случайно нашли две книжки и жадно разыграли их в карты. Герою достался «Херкимеров справочник необходимых познаний», а приятелю его Айдахо — сборник стихов Омара Хайяма. Они читали свои книжки все время заточения, каждый нашел в случайно доставшейся бездну смысла: «Я сказал тебе все как есть, Санди, — говорит Айдахо спокойно. — Это стихотворная книга, автор — Омар Ха-Эм. Сначала я не мог понять, в чем тут соль, но покопался и вижу, что жила есть. Я не променял бы эту книгу на пару красных одеял».
Вот что-то в этом роде и делает Джессика — всем, кто соглашается на эксперимент и вступает в ее клуб «медленного погружения», она при входе в магазин завязывает глаза. Покупатель выбирает книгу вслепую. Затем медленно читает то, что досталось, в течение месяца. Потом члены клуба рассказывают друг другу, какую мудрость они случайно нашли.
Джессика дает интервью — говорит о том, что мы выбираем книги поспешно и отбрасываем, как только посчитаем, что чтение не оправдало наших ожиданий. Но из каждого текста можно извлечь массу важного, если отнестись к книге как к единственной. Джессике идея пришла в голову, когда ее спросили, какую книгу она бы взяла с собой на необитаемый остров: «Я тогда поняла, что на остров ведь нельзя книгу взять. Можно только надеяться, что после катастрофы отыщется что-то печатное. И что бы я делала, если бы мне, любительнице котлет и сосисок на заднем дворе, досталась одна-единственная книжка, и это был бы сборник веганских рецептов?»
И миссис Фишер пошла на эксперимент — месяц читала сборник веганских рецептов. Она начала думать о чистоте и нечистоте. Поняла, что для веганов самое страшное слово в мире — «гниение»: «Продукты животного происхождения гниют в тебе». «Можно подумать, — говорила смелый экспериментатор, — растения этого не делают. Можно подумать, веганы не знают слова “перегной”». Поняла, что веганство — особая форма отчаянного страха смерти; и что адепты этого образа жизни, питаясь «чистым», начинают чувствовать себя сверхлюдьми — подобно языческим богам, которые ели только амброзию. А вот это уже было очень близко к тому, что волновало саму Джессику. Ведь в ее поедании книг тоже много гордыни. 120 страниц, на которых рассказывалось, как тысячью способами приготовить капусту брокколи, были написаны про нее. Потому что — и это то, что может спасти и книги, и читателя — каждая книга в этом мире написана про тебя.
Иллюстрация: Саша Лунская
