«Выживут не те, кто громче всех жалуется» — научный руководитель ВШЭ Ярослав Кузьминов
В мире сложно найти страну, которая четыре года тратит на оборону значительную часть своего бюджета, сохраняя при этом, как Россия, экономическую нормальность, говорит научный руководитель ВШЭ Ярослав Кузьминов. В 1992-м совместно с коллегами он предложил правительству концепцию вуза нового типа и в том же году возглавил государственный университет, ставший за десять лет одним из ведущих в стране. Ныне научный руководитель ВШЭ Ярослав Кузьминов рассказал «Москвич Mag», почему ученые со скепсисом относятся к реальным возможностям ИИ, какой вклад исследователи внесли в реформирование налоговой системы России и почему публичные жалобы бизнесменов на трудности — это не точный барометр состояния экономики, а часть российской предпринимательской культуры.
Ярослав Иванович, какую роль в научных исследованиях играет искусственный интеллект? Как широко он применяется?
Ученые — люди скептические, по-разному к ИИ относятся. Но факт в том, что если ты не внедрил, то уже отстал, поэтому мы ищем разные способы. Например, в ВШЭ есть ИИ «Лингво» — автоматический проверяльщик работ по английскому языку. Активно стараемся работать в направлениях умного дообучения ИИ, чтобы ученый мог им пользоваться — это называется RAG (Retrieval-Augmented Generation — генерация ответа большой языковой модели на основе данных из внешних источников. — «Москвич Mag»).
Но вообще есть множество видов искусственного интеллекта. Первое, о чем люди думают, когда слышат это словосочетание — это ИИ генеративного типа, что-то вроде ChatGPT, такой цифровой собеседник. Так называемая большая языковая модель. Эти технологии пока не доведены до состояния, чтобы заменить какого-то профессионального работника. Они могут только сильно помочь — собрать первичный материал, но сам по себе он ничего не создает, это не гигантский мозг, и спектр его применения не столь широк: программирование, реферативная работа и стандартизированное массовое обслуживание. Его можно заставить писать программный код, можно внедрять в кол-центрах, он может заменить оператора, если тот общается строго по скриптам, он может применяться в сфере культуры и досуга, например для эмоциональной поддержки одиноких людей, если им не с кем поговорить. Но профессионального психолога, который может отговорить от суицида, такой ИИ не заменит. И учителя не заменит. И консультанта.
Есть модели совсем другого типа, созданные, например, для распознавания лиц. Их много, но они решают достаточно узкие задачи. И решают их, к слову сказать, очень хорошо.
Есть попытки использовать алгоритмы для повышения качества вычислений, но, на мой взгляд, это не совсем искусственный интеллект. Это то, что раньше называли макросами Excel, просто более высокий уровень.
Если же вернуться к генеративному ИИ, есть много задач, на решение которых претендуют эти модели, но усилия по проверке за ними таковы, что их применение, вытесняющее человека на 100%, невозможно. По крайней мере в обозримом будущем.
В целом российский уровень цифровизации — один из наиболее мощных в мире. Пожалуй, только Китай в части государственных услуг в этом отношении можно назвать таким же продвинутым. Другие страны далеко отстоят в этом вопросе и от нашего бизнеса, и от государства.
Как, на ваш взгляд, российская экономика справляется с санкциями?
Наша экономика показала фантастическую устойчивость к шокам. Никто из наших противников этого не ожидал. Наша экономика оказалась эффективным генералом в этом конфликте.
Начиная с 2022 года шли попытки искусственно создать в России кризис. Собственно, на него делали ставку те правительства, которые с Россией имеют противостояние. Первая цель была обрушить финансовую и кредитную систему, обесценить деньги, внести хаос. С точки зрения нашей включенности в глобальные рынки расчеты были обоснованы. В целом хотели обрушить нашу экономику с тем, чтобы был товарный голод, люди стояли в очередях, была бы гиперинфляция и так далее. Но, несмотря на всю мощь давления, мы пока не наблюдаем товарного голода, катастрофической инфляции или массовых банкротств предприятий, безработицы. Наоборот, у нас дефицит рабочей силы. Нет также и кризиса перепроизводства, когда произвели много товаров и их никто не покупает. Нет падения доходов населения, наоборот, они растут достаточно устойчивыми темпами, опережая рост ВВП и рост производительности труда.
Сложно найти страну, которая четыре года тратит столько бюджета, сколько тратит на оборону, и которая сохранила свою экономическую нормальность, но это Россия. И мы вообще любим поругивать власть, но российская власть своим поведением в последнем конфликте, по-моему, ярко доказала — у нас государство для народа, а не народ для государства.
А как бы вы оценили нашу налоговую систему? Какова роль экспертов и ученых в ее трансформации?
В целом то, что государство сделало с налогами за последние два десятилетия, это огромное достижение, можно сказать, революция. В начале 2000-х никто не понимал, как должна работать налоговая система, какие должны быть ставки. Тогда мало кто платил налоги полностью, а взаимодействие с налоговыми органами было похоже скорее на взаимодействие с бандой рэкетиров. И для государства это была очень болезненная тема, и предприниматели все время чувствовали себя под ударом.
Сейчас абсолютно прозрачная налоговая система, никто налоговика не боится. Все знают свои права, все знают свои обязанности, и абсолютное большинство предпринимателей нормально платят налоги. Процесс полностью оцифрован, это значит, что сведен к минимуму человеческий фактор. Когда все прозрачно и понятно, налоговому рэкету просто нет места. Ты знаешь, сколько должен заплатить налогов с конкретной суммы, и нет субъекта, который придет и скажет: «Ты недоплатил, мы тебя просим еще чего-то дать, а чтоб ты дал меньше, лучше мне в карман положи». Есть здесь вклад исследователей? Конечно, есть. Они установили болезненность этого явления, создали основы информационных систем, на которых работает государство. Но реализовали это политики и чиновники, а не ученые. В частности, это достижение Михаила Мишустина и его команды. В принципе, вклад науки в реализацию тех или иных государственных решений оценить не так просто. Ученые анализируют какие-то процессы, смотрят, как можно изменить правила, но модели на основе этих знаний создают уже политики.
ВШЭ всегда работала на государство, на государственную политику, и так или иначе мы участвовали во многих ключевых изменениях, которые происходили в стране. Просто наша работа — это работа ученых, и она не всегда видна внешнему глазу. Она не в заголовках, а в цифрах, моделях, расчетах, которые ложатся в основу решений. Например, наши коллеги внесли весомый вклад в развитие системы высшего образования, модернизацию социальной политики, формирование модели цифрового государства. Той самой, которая предполагает радикальное упрощение взаимодействия человека с государством: госуслуги, цифровые сервисы, бесшовные интерфейсы. Сегодня это кажется привычным, но за этим стоит огромная экспертная работа, которая продолжалась десятилетия.
Вообще Вышка — это пример того, как в России работает доказательная политика. Не на уровне лозунгов, а на уровне реального инструментария. У нас сформированы уникальные массивы данных, причем открытые. Это принципиально: мы не просто производим экспертизу для внутреннего пользования, мы вводим эти данные в научный и общественный оборот. В этом смысле мы задаем стандарт, который, как мне кажется, будет все более востребован и государством, и обществом, и бизнесом. Потому что будущее за решениями, которые опираются на фактуру, а не на интуицию. А интуиция без данных — это просто догадка, иногда удачная, иногда нет. Мы же стараемся, чтобы удачных было больше.
Вы — коренной москвич. Насколько вам близки перемены, произошедшие с городом в последние годы?
Я искренне радуюсь этим переменам, радуюсь тому, как развивается и преображается Москва, новой комфортности, которую она обретает. Люди осваивают комфортность, и появляется душевность. Я коренной москвич, родился здесь, учился здесь, работаю в Москве, но долгое время сильно завидовал питерцам. Петербург мне казался более атмосферным, более наполненным ощущением культуры. Недаром говорят, что город перевоспитывает тех, кого он принимает. Питер несколько раз «вычищали» большевики, туда приезжали новые люди из малых городов, деревень, и город делал их питерцами.
Москва совершенно другая. Тебя здесь воспитывает не история в камне, не регулярность, правильность наследия, частью которого ты становишься — в Москве тебя воспитывает задаваемый городом темп жизни. Но именно в последние десять лет, это началось с широких тротуаров и выхода кафе на тротуары, как в Париже. В Москве появилась собственная атмосферность и притягательность, собственная душевная комфортность, не историческая, но современная. Среди московской спешки появилось место, куда присесть, и появилась новая Москва. Можно сказать, что Москва себя отстояла, в том числе перед Питером.
Город стал более удобным, в первую очередь для пешехода. Для человека, который видит город не из окна автомобиля или общественного транспорта, а просто идет по нему. В Москве стало удобнее ходить по улицам, стало точно приятнее это делать. Есть множество мест, куда можно на ходу зайти, присесть, выпить чашку чая, перекусить и просто посмотреть на людей.
Еще одна визитная карточка города — круглосуточные магазины. Преимущество, которое москвичи не осознают в полной мере, потому что это уже настолько базовая часть их жизни, что это не чувствуется как что-то «со звездочкой». В Европе совершенно другая ситуация: там мелкий буржуа закрывает свою лавочку в шесть вечера, и на этом все. Синхронно закрывается все, кроме ресторанов, ради того, чтобы мелкий буржуа — ладно, семейный бизнес — мог выжить в конкуренции. Несмотря на то что туда уже проникли цифровые платформы, массово сохраняется такой механизм. Вот в азиатских странах тоже есть такое проникновение круглосуточных магазинов и доставок. А с учетом того, что я сказал раньше, Москва — это Париж по культурному фону и Шанхай по неограниченной доступности сервисов и товаров. Это сочетание, пожалуй, абсолютно уникальное, и нам, кто живет в столице, хорошо бы это понимать и ценить.
При этом, несмотря на то что растет весь блок рекреации, культуры и возможности посещения ресторанов, в своем основании Москва осталась городом жестким, с очень высоким темпом жизни, таким же интенсивным, как в Нью-Йорке, Токио и других мировых мегаполисах.
При этом все больше ресторанов, например, как раз в Москве закрывается.
В нашем общественном мнении всегда была тенденция к нагнетанию. Мы устроены так, что очень быстро забываем, как нас штормило в прошлом. А забывать не стоит: кризис 2008 года, санкции с 2014-го, эпидемия ковида, локдаун — каждый раз казалось, что вот все, сейчас рухнет. Но российский бизнес отличается удивительным талантом выживания: он умеет приспосабливаться и даже развиваться в самых нестандартных условиях. Это касается и ресторанного бизнеса в том числе.
Вопреки прогнозам мы видим в сравнении с прошлыми годами рост потребления вне дома, поэтому массового выбывания не случится, как не случится и радикального изменения стиля жизни. Больнее всего, как обычно, придется самым слабым и неэффективным игрокам — тем, кто и так держался на ниточке. Для остальных это будет повод что-то пересобрать в своей экономике: оптимизировать меню, поработать с арендодателем, иначе выстроить логистику.
Более того, в долгосрочной перспективе гораздо интересней другое: качественный сдвиг, который мы сейчас наблюдаем в Москве. Город привыкает к сервисам высокого качества. Это совсем не понты. Потребитель стал искушенным и требовательным, он не простит плохого кофе и небрежного отношения. И вот эта взыскательность горожан гораздо более мощный фактор отбора, чем любой фискальный инструмент. Выживут не те, кто громче всех жалуется, а те, кто сумеет ответить на этот новый запрос. Те, кто понимает: в большом городе ресторан — это уже не просто место, где едят. Это место, где встречаются. Это часть образа жизни, часть городской ткани, и спрос на это никуда не денется.
Мне кажется, мы находимся в начале большого эволюционного витка, когда сфера услуг в Москве перестает быть просто функцией и становится полноценной индустрией впечатлений. И в этом смысле у города колоссальные перспективы. Другой вопрос, что бизнесу придется научиться жить в новой реальности — реальности перманентной адаптации к новому. Бизнесмен в XXI веке — это тот, кто бесповоротно изгнал из себя психологию рантье, получателя ренты от успеха. Такая психология могла существовать двадцать лет назад, когда было много бизнеса на редкости услуги, на редкости товара и на редкости просто предпринимательских навыков. Сегодня люди другие — партнеры, клиенты не простят такого поведения. Надо понимать новое не как препону, а как возможность. И, как показывает опыт последних пятнадцати лет, это как раз то, что мы умеем лучше всего.
Не слишком ли вы оптимистичны? Предприниматели жалуются на ухудшение условий ведения бизнеса.
Жаловаться на жизнь, особенно в присутствии журналистов или чиновников — это тоже навык. Но если человек по-настоящему способен заниматься бизнесом, его энтузиазм и предпринимательская жилка не исчезают от внешних обстоятельств.
Здесь можно привести простую аналогию — она хорошо иллюстрирует то, что мы наблюдаем в опросах. Представьте контрольную и экспериментальную группы. Экспериментальная — это предприниматели в трудной ситуации. Они жалуются, и это фиксируется: 75% говорят, что ресурсов для развития нет. Но если бы мы опросили контрольную группу — предпринимателей в условно благоприятных условиях — мы с удивлением обнаружили бы, что 60% из них дали бы ровно тот же ответ. Иными словами, некоторый ненулевой порог недовольства и тревожности существует всегда, просто в спокойные времена он не так заметен и не попадает в заголовки. Это не значит, что трудностей нет. Это значит, что публичная жалоба — часть отечественной предпринимательской культуры, а не точный барометр состояния дел.
Откуда это взялось? В Америке, например, все наоборот — keep smiling.
Может быть, от переоценки внешних рисков: не стоит похваляться, позавидуют — отнимут. Может, от носящегося в обществе все еще негативного отношения к богатым людям.
Теперь о более принципиальном. Мне кажется неверной привычная постановка вопроса «государство должно создавать бизнесу условия». Формула эта давно кочует из интервью в интервью, но она, на мой взгляд, несколько смещает акценты. Если говорить прямо, это бизнес должен создавать государству — и внешнему инвестору, который может дать деньги на развитие твоей бизнес-идеи — условия, начиная с простого и очевидного — публиковать прозрачную отчетность и честно, полностью, платить налоги. Так устроена любая страна, претендующая на звание современной. У нас же налоговая оптимизация рекламируется как престижный вид бизнеса. В деловом обороте лояльно относятся к партнеру, который скрывает информацию о себе.
Раньше значительные группы малого бизнеса пользовались льготными режимами и платили минимальный налог. Сейчас они постепенно переходят к уплате налогов как взрослые, полноценные предприятия. Это действительно тяжело, это непривычно, поэтому правительство и растягивает переходный период, стараясь не ударить слишком резко. Но сам вектор, само направление движения очевидно. Если ты гражданин страны и занимаешься бизнесом — плати налоги. Не надо ставить ситуацию с ног на голову. Не государство должно малому бизнесу — малый бизнес должен государству. Он должен думать о том, чтобы государство имело достаточный бюджет для выполнения всех своих функций, включая те, которые сегодня стали суровой необходимостью.
Личный вопрос: как вы проводите свободное время?
Я многое люблю делать кроме работы, но какого-то определенного хобби у меня нет. Мне нравится наблюдать за повседневной жизнью людей в разных странах, когда я путешествую. Нравится смотреть кино, читать. В театры хожу — от оперы до Фоменко — и в музеи. Очень люблю авторскую песню, не только русскую — слушаю Саймона и Гарфанкела, Мишеля Сарду. Слушаю рок, который со словами, точнее, со смыслом.
Есть фильмы, которые я могу пересматривать бесконечное количество раз: «Зеркало» Тарковского, «Обыкновенное чудо» Захарова, «За облаками» Антониони, «Сказки» Эрика Ромера, «Неоконченная пьеса для механического пианино» Михалкова. Люблю перечитывать книги — это как возвращаться вечером домой. В первую очередь поэтов — Пушкина, Блока, Пастернака, Бродского, Вознесенского, Окуджаву, Арсения Тарковского, из зарубежных — Рильке, Лорку, Роберта Лоуэлла. Из прозы люблю возвращаться к Генриху Манну, Хемингуэю, Тынянову. Но вообще у меня очень широкий круг симпатичных мне поэтов, писателей и режиссеров. Исторические книги читаю не для работы. Вот такой отдых.
Фото: предоставлено пресс-службой
