«Я никогда себе ничего не позволял» — отрывок из новых мемуаров Леонида Каневского

В издательстве «Бомбора» выходит книга Леонида Каневского «Совсем другая история». Название отсылает к коронной фразе, которой актер завершал каждый выпуск программы «Следствие вели… ». В книге оживает золотой век советского театра — работа с Анатолием Эфросом и годы на одной сцене с Андреем Мироновым, Александром Ширвиндтом, Львом Дуровым, Валентином Гафтом и Леонидом Броневым. Каневский подробно и с юмором рассказывает о съемках в кино и жизни вне кадра — от театральных курьезов до смелого решения уехать в Израиль и создать с нуля русскоязычный театр «Гешер». «Москвич Mag» публикует фрагмент, в котором 17-летний актер приезжает вместе с мамой в Москву и поступает в Щукинское училище. Свершилось! К выпускному вечеру мне пошили коверкотовый костюм, что тогда, в 50-х годах прошлого века, считалось особенным шиком. Коверкот — это плотная, довольно тяжёлая ткань, пестроватая на вид и слегка шершавая на ощупь. Её ценили за прочность и за то, что она почти не мнётся. По этим же причинам костюм на мне сидел вроде бы хорошо, но слегка стоял колом, подчёркивая и без того накачанные борьбой плечи. В этом роскошном, как мне казалось, наряде мама и повезла меня в Москву. Ехали мы на поезде, дорога занимала почти весь день — часов двенадцать, а то и четырнадцать. Для меня это была первая большая поездка, не считая летних визитов на Кавказ к родне. Жмеринка, Винница, Смоленск, Вязьма — за окнами плыли города и посёлки. На перронах бабушки продавали горячую картошку и пирожки, солёные огурцы и ягоды, проводница разносила чай в гранёных стаканах с подстаканниками — в общем, все детали железнодорожных путешествий были на месте. Но я думал только об одном: впереди Москва и профессия мечты. Были ли у меня сомнения — вдруг не поступлю, вдруг не примут? Пожалуй, не было: какое-то шестое чувство говорило, что мечта моя сбудется. Я ходил по театральным училищам, узнавал, когда где будут просмотры, — абитуриенты обычно показывались во все вузы сразу. Был и в школе-студии МХАТ, и в ГИТИСе, и в Щепкинском училище, но больше всего, конечно, хотел в Щукинское. Приёмную комиссию возглавлял Борис Евгеньевич Захава — режиссёр, актёр, педагог, теоретик театра. Режиссурой он начал заниматься под руководством самого Вахтангова, а с 1925 года и до конца жизни служил ректором театральной школы, которая потом превратилась в наше знаменитое училище. Захава посмотрел на меня долгим взглядом и спросил: «Молодой человек, сколько вам лет?» — «Семнадцать». Комиссия буквально грохнула от смеха: костюм с широкими плечами, тщательно взбитый кок на голове, пробивающиеся усики — мне можно было легко дать минимум лет двадцать пять. Читал я всё тот же монолог Городничего, плюс остросоциальное, как сегодня бы сказали, стихотворение Пушкина «Клеветникам»: «О чём шумите вы, народные витии, зачем анафемой грозите вы России?», и басню Крылова «Тришкин кафтан» — выбрал короткую, чтобы долго не учить. Меня благополучно приняли, и началась новая прекрасная жизнь. Сообщение о том, что я поступил в Щукинское училище, родители приняли как данность. Мама радовалась, что моя мечта сбылась, папа был настроен более скептически: до последнего момента он не терял надежды, что я пойду по его стопам — овощи-фрукты, сады-огороды. Только когда папин друг, живущий в Москве, попал на какой-то из моих показов в училище и стал нахваливать увиденное, отец начал понемножку мною гордиться. Жизнь московская Единственным, против чего мама категорически возражала, было жильё: «Общежитие? Ни за что! Будем снимать». Она поселила меня в огромной коммунальной квартире на Гоголевском бульваре — увидела на столбе объявление «сдаётся угол». Эти слова означали, что предлагается жить вместе с хозяином, буквально — в одном из углов его комнаты. Так и произошло. Комната моей хозяйки, строгой курящей дамы по имени Антонина Брониславовна, была вытянута в длину. При входе у стены громоздился продавленный матерчатый диван, дальше — стол и небольшой буфет, а за ними — занавеска, отделяющая дальний угол: кровать, тумбочка и стул. Там я и поселился. Хозяйка меня опекала — женщина одинокая, она относилась ко мне как к сыну. Всего в коммуналке было одиннадцать комнат и пятьдесят соседей. Был среди них, к примеру, человек со странным именем Абрам Иванович, был старшина милиции — в общем, публика самая разнообразная. В целом с соседями я общался мало, поскольку дома только ночевал. В квартире была одна ванная, один туалет и четыре газовых плиты на общей кухне, но жили все довольно дружно. Хотя, надо признаться, нам случалось и похулиганить. У меня был приятель Игорь Охлупин, с которым мы после спектаклей иногда приходили в этот мой угол и слегка выпивали. Поскольку закусывать было нечем, за едой потихоньку пробирались в общую кухню. На всех четырёх плитах стояли кастрюли с борщами и похлёбками — холодильников ведь не было, каждый день суп просто кипятили. Из этих кастрюль мы выуживали мясо — но не всё, по-честному оставляя и хозяевам тоже. Зато, когда из Киева приезжала мама, начинался пир горой: она привозила кучу всякой домашней и рыночной еды. Зимой что-то вывешивалось в сетке-авоське за окно — всё по той же причине отсутствия холодильников. Из этой квартиры я, гордый новоиспечённый москвич, уезжал в Киев на каникулы. Дома была подружка, младше меня на год. Она поступала в киевский театральный институт, и я помогал ей готовить этюд для вступительного экзамена. Подыграл в партнерской роли и страшно оскорбился, когда мне сказали: «Ну, а вам, молодой человек, надо поработать над речью. У вас, знаете ли, акцент». То есть в киевском институте были недовольны моим — студента прославленного Щукинского училища! — украинским акцентом. Я был возмущён. Позже, уже после училища, я перебрался в другую коммуналку, на Неглинной, где тоже снимал угол. Там хозяйкой была Елена Станиславовна, настоящая московская дама из потомственных аристократов — седая, в буклях, всегда в парфюме, невероятно, на мой тогдашний взгляд, элегантная. Предназначенный для меня угол её комнаты был отгорожен высоким шкафом. На внутренней стене светилось окошко: у соседей имелся телефон, и, когда звонили моей хозяйке или мне, через него нам протягивали трубку. Интересно, что «угол» Елены Станиславовны так и остался «театральным»: после меня там поселился тоже студент нашего училища, Валера Бабятинский, способный парень из Молдавии — ещё будучи студентом, он был приглашён на роль Чацкого в Малом театре. Сегодня, когда моя уже довольно взрослая дочь мотается по бесконечным командировкам и экспедициям, я понимаю, насколько непростым, можно сказать, героическим для моих родителей было решение отпустить семнадцатилетнего, абсолютно домашнего пацана в Москву. Это по сей день меня удивляет. Наши боги — педагоги Впечатление от Москвы было ошарашивающим. Поражало количество театров, везде хотелось попасть. Нас, студентов театральных институтов, пускали по студенческим билетам, сажали на свободные места или на «откидушки», но иногда приходилось и постоять у стены. Мы старались обязательно посмотреть нашумевшие спектакли, особенно те, в которых играли преподаватели Щукинского. Надо отдать должное нашему ректору Борису Евгеньевичу Захаве: он собрал выдающийся, уникальный преподавательский состав. Вера Константиновна Львова, мой художественный руководитель, о которой я уже рассказывал, была потрясающим человеком и педагогом. Привела меня в Театр Вахтангова, показывала главному режиссёру Рубену Симонову, главе легендарной династии Симоновых. Он руководил Театром Вахтангова с довоенных лет, затем труппу почти до конца 1980-х возглавлял его сын — Евгений Рубенович Симонов. Я Рубену Николаевичу понравился, он даже сказал: «Слежу за вами», — для меня, студента-третьекурсника, похвала высшей степени. Я знал, что это просто вежливая фигура речи — почти наверняка он не ходил на наши показы, — но всё равно порадовался. Симонов был гениальным артистом, и, хотя он у нас не преподавал, признаюсь — примерно половину своей актёрской манеры я взял от него. Судя по фотографиям молодого Рубена, между нами было довольно сильное внешнее сходство, это особенно заметно на его снимке в образе Доменико в «Филумене Мартурано». Потрясающий, гениальный спектакль, студентами мы смотрели его раз десять. Роль Жоржа в пьесе Эдуардо Де Филиппо «Ложь на длинных ногах» я играл «под Симонова» — жесты, интонация, ещё какие-то приёмы. Актёрское мастерство преподавала Цецилия Львовна Мансурова. Она была первой исполнительницей роли Турандот в спектакле своего учителя Евгения Вахтангова, всегда с восторгом рассказывала нам о нём, о его студии в Мансуровском переулке. Именно там она решила взять псевдоним — на самом деле у неё была труднопроизносимая фамилия Воллерштейн. Любила рассказывать, как вышла замуж за графа Шереметева: была старше его и к тому же еврейка, от чего семья пришла в ужас. Мужа очень любила, называла Николаша. Когда он умер, ей не было и пятидесяти, но она никогда больше не вышла замуж — полностью отдала себя училищу и Театру Вахтангова. Это была выдающаяся актриса. После картины «Дорогой мой человек» — там она играла фронтовую медсестру, которая погибает, укрыв собой подругу, — о ней заговорила вся страна. Преподавала Мансурова очень живо, искренне, наглядно. Когда мы с Катей Райкиной репетировали «Ложь на длинных ногах», Цецилия Львовна активно показывала, играла сама: «Ну что ты не понимаешь? Вот так вот надо поднять юбку, показать чулок, и всё», — и приподнимала край платья. Другой мой любимый педагог, Иосиф Моисеевич Толчанов, в Театре Вахтангова играл в знаменитой постановке Капланяна «Ричард III»: Михаил Ульянов был в роли Ричарда, а Толчанов — в роли Епископа. В какой-то момент я набрался нахальства и сказал Иосифу Моисеевичу: «Хочу “Ричарда Третьего” попробовать». Он сказал: «Будем». Эти репетиции были для меня огромной удачей. Прекрасный Владимир Абрамович Этуш, о котором я уже упоминал, сам окончил Щукинское и почти сразу начал преподавать: студентами его курса в разные годы были Зиновий Высоковский, Александр Збруев, Людмила Максакова, Вениамин Смехов и многие знаменитые в будущем актёры театра и кино. Яков Михайлович Смоленский преподавал у нас сценическую речь и художественное чтение и одновременно был артистом Московской филармонии. Выступал на эстраде с литературными программами, был в этом жанре настоящей звездой. Его вообще считают главой собственной школы художественного чтения. Знаю, что известные артисты разных поколений Смоленскому были благодарны: Василий Лановой, Андрей Миронов, Юрий Богатырёв. С нами Яков Михайлович занимался в своей мастерской на Петровке. Это были потрясающие уроки любви к слову, умения донести это слово до зрителя. Уроки ритмики и музыкальную грамоту вела Вера Александровна Гринер — сухощавая, энергичная, всегда в белом кружевном воротничке на строгом тёмном платье. Она выросла в Германии, училась в Мюнхенской консерватории. Тогда, в начале XX века, набирал популярность пластический танец, на сцене царила босоногая Айседора Дункан — Веру это страшно увлекало. Как-то она попала на показ студентов австрийского композитора и основателя ритмики Эмиля Далькроза и пришла в восторг. Глубоко изучила систему Далькроза, основанную на внутренней связи музыки с движением, и принесла эту систему в стены Щукинского училища. Когда Этуш стал ректором, он присвоил имя Веры Гринер репетиционному залу. Ассистировала Вере Александровне милая, очень добрая Елена Дмитриевна Кара-Дмитриева, дочь талантливого артиста театра, кино и эстрады Дмитрия Лазаревича Кара-Дмитриева. У неё учились Андрей Миронов, Наталья Гундарева, Константин Райкин, Наталья Варлей и десятки других будущих актёров. Вокал преподавала Рузанна Артуровна Согомонян. На крышке пианино лежали бутерброды, которые она время от времени откусывала. Уверяла, что вокалистам полезно зимой есть мороженое. Когда я пришёл на первое занятие, сказала: «Ой, знаете, Лёня, вас я, пожалуй, освобожу от моих уроков. У вас, как бы это помягче сказать, со слухом не всё в порядке». На что я ответил: «А я вас, Рузанна Артуровна, от занятий со мной не освобожу — буду приходить, и всё». Так и пошло: я пел, играл, сдавал зачёты — в общем, делал всё, что требуется. В результате слух развился — и в кино, и в театре мне несколько раз доводилось петь. Почти все наши педагоги играли на сцене. Прекрасно помню, как Мансурова гениально играла Филумену Мартурано с Рубеном Николаевичем Симоновым, — я раз десять бегал смотреть этот спектакль. Замечательная Дина Андреевна Андреева, которая преподавала в Щукинском училище и служила в Вахтанговском театре всю жизнь, почти 70 лет, играла вместе с Мансуровой в знаменитой «Зойкиной квартире». Мой педагог и в будущем близкий друг Владимир Георгиевич Шлезингер был знаменит ролью Панталоне в «Принцессе Турандот». Вся Москва ломилась в Театр Вахтангова, чтобы увидеть Этуша в роли слуги Лаунса в комедии Шекспира «Два веронца» или в образе Журдена в комедии Мольера «Мещанин во дворянстве». Днём эти люди учили нас актёрскому мастерству, а вечерами сами демонстрировали его высочайший уровень в Театре Вахтангова. Начиная со второго курса мы уже участвовали в массовых сценах и даже в небольших эпизодах отдельных спектаклей. Выйти на сцену с такими звёздами, как наши педагоги, было невероятным, огромным счастьем. Мы дружили с сокурсником Лёшкой Генесиным. Позже, после училища, он стал актёром Центрального детского театра, его помнили по роли Грустного короля в спектакле «Король Матиуш Первый» в постановке Петра Николаевича Фоменко. Потом Лёша работал в Московской филармонии и вскоре сам стал преподавать в нашем училище сценическую речь, как и его любимый педагог Яков Михайлович Смоленский. Когда тот умер, Лёша даже стал инициатором конкурса чтецов имени Смоленского. Но это всё было намного позже, а в те времена, о которых я веду речь, мы с Генесиным, юнцы-второкурсники, каким-то образом оказались на вечеринке у Якова Михайловича. Там же были и Этуш, и Владимир Георгиевич Шлезингер, с которым у меня потом завязались близкие, можно сказать, приятельские отношения. Гулянка шла с размахом: выпивали, закусывали, спорили... Нам с Лёшкой было, конечно, почётно и радостно оказаться в такой обстановке. Разошлись не то в три, не то в четыре часа утра, а в девять — урок актёрского мастерства у Шлезингера. Прихожу в училище, мягко говоря, несвежий. Входит в аудиторию Шлез — так студенты называли его между собой. Я говорю: «Владимир Георгиевич, можно, я просто посижу сегодня, не буду работать — вчера мы поздно закончили... ну, вы знаете». Он внимательно посмотрел на меня и сказал: «Ребята, подождите минуточку, мы с Лёней выйдем ненадолго». Повёл меня по коридору: «Загляните, Лёня, в девятнадцатую аудиторию». Открываю дверь, заглядываю. Сидит Смоленский, что-то активно рассказывает: свежайший, просто огурец — крахмальный воротник, галстук, парфюм благоухает — в общем, полный вахтанговский шик. Шлезингер говорит: «Пойдёмте дальше. Загляните в двадцать первую аудиторию». Заглядываю, там сидит Этуш. Тоже потрясающе выглядит: крахмал, парфюм, свежесть и полная активность. Владимир Георгиевич говорит: «Вам всё понятно, Лёня? Никого не касается, что вы делали ночью: занимайтесь чем хотите хоть до утра, но если у вас в девять репетиция, то извольте быть в полной форме. Никаких оправданий или объяснений быть не может». Так Шлезингер заложил в меня программу: за всю свою шестидесятилетнюю карьеру я никогда себе ничего не позволял ни в день спектакля или репетиции, ни перед, ни во время, ни в кадре, ни на сцене. Ничего, ни разу в жизни. Партнёры, которые много со мной работают, знают, что это исключено. За тот урок я навсегда благодарен своему учителю. Сценическую речь преподавала Александра Васильевна Круминг. Мне всегда казалось, что я говорю нормально, а она с первых занятий уловила мой южный акцент: я говорил «шо», немножко гэкал — понятное дело, Украина. Она сразу сказала: «Значит, так: каждое утро или днём, если есть время, берёшь «Правду» или «Известия» и читаешь громко вслух передовицу, от начала до конца. Сам следишь за своей речью». Я очень хотел говорить чисто, так что прилежно сидел у себя в углу и громко читал советскую газету. Слушал себя внимательно, отмечал каждый сомнительный звук и старался его исправить.