Это мой город: академик РАН Михаил Островский

Академик Российской академии наук, специалист в области молекулярной физиологии зрения Михаил Островский о том, как выжил в блокаду и праздновал 9 Мая 1945-го с джаз-оркестром Утесова, где играл его отец, о катании на коньках на Чистых прудах, об атмосфере дружбы, которая царила в доме Союза композиторов в Газетном переулке, а также об уникальном районе Москвы, где творилась отечественная наука. Я родился… В Ленинграде, на 5-й Советской улице. В раннем детстве пережил блокаду. Осталось чувство голода и жуткого холода… Был момент, когда меня отдали в детский сад — дома находиться стало уже невозможно. Детский сад был там же, на 5-й Советской. Страшной зимой, в январе 1942-го, наша заведующая Нина Ивановна, как мне потом рассказывали, взяла детские саночки, привязала к ним небольшой бидончик и пошла к солдатам — на углу с Суворовским проспектом стояла зенитная батарея. Пришла и попросила спирта. Объяснила, что это детский сад, что у нее дети. Они налили ей бидончик спирта, и она притащила его на саночках в детский сад. И Нина Ивановна каждый день давала детям по ложечке этого разбавленного водой спирта. Это было питание, калории! И ни один ребенок, включая вашего покорного слугу, не умер в этом детском саду. Потом мы эвакуировались в Новосибирск… Там находился в эвакуации джаз Леонида Утесова. Жили в Новосибирске семьи, а сам джаз мотался с концертами с фронта на фронт. Отец, еще тогда не композитор Аркадий Островский, а пианист и аккордеонист, работал у Утесова с 1939 по 1948 год. Войну он прошел с джазом именно как аккордеонист. Сохранились фронтовые письма отца. В одном из них он пишет: «Я приобрел аккордеон большой ценности и важности. На фронте он просто необходим. Мы не возим с собой роялей…» (Аркадий Островский — советский композитор, автор песен «Пусть всегда будет солнце», «Спят усталые игрушки», «Песня остается с человеком». — «Москвич Mag».) Леонид Осипович отца как блестящего музыканта ценил и любил. Но Утесову он был еще необходим и как выдающийся оркестровщик. Известные композиторы — Блантер, Соловьев-Седой, Фрадкин и многие другие — приносили клавиры, а партитуру для оркестра писал отец. С одной из его аранжировок связана такая удивительная история. Знаете знаменитую военную песню «Бомбардировщики» — «Мы летим, ковыляя во мгле...»? В конце войны и после нее она была невероятно популярна. В знаменитом фильме с Высоцким «Место встречи изменить нельзя» команда Жеглова едет в стареньком автобусе на задание и поет: Бак пробит, хвост горит, но машина летит На честном слове и на одном крыле. На самом деле «Бомбардировщики» — это американская песня. Но аранжировка была сделана настолько блестяще, что получилось как бы оригинальное произведение, и песню приписали отцу. До сих пор автором песни в интернете ошибочно указывается Аркадий Островский. Так вот, ко мне однажды обратились за разрешением на ее исполнение. Я говорю: «Да это не его песня, это американская! Его здесь только аранжировка». День Победы я встретил на на 12-м этаже гостиницы «Москва»... В 1945 году мы переехали в Москву. Своего жилья не было. Жили в гостинице «Москва» — там тогда жил весь оркестр Утесова. 9 Мая я встретил на 12-м этаже гостиницы. Из окон мы смотрели на ликующую Манежную площадь. А в это самое время джаз-оркестр выступал на площади Свердлова, напротив Большого театра. Сохранилась фотография: на площади импровизированная эстрада, и Утесов поет посреди ликующей толпы. В этот день на эстраде со своим аккордеоном был и отец. В 1946 году мы переехали в Фурманный переулок и жили там десять лет… Квартира была крошечная, коммунальная: три комнаты, три семьи. В нашей 18-метровой комнате стоял огромный рояль «Блютнер», который отцу подарил его отец. Я спал на раскладушке и наполовину оказывался под роялем. Учился я в Большом Харитоньевском переулке… Школа №310 находилась в трех минутах ходьбы от кинотеатра «Колизей» (теперь там театр «Современник»). Каток на Чистых прудах был «наш» каток. Катались мы там под популярную тогда песню «Догони, догони!». Мог ли я вообразить, что с автором слов этой песни «На катке» Львом Ошаниным и его семьей так тесно свяжет меня судьба. И вообще Чистые пруды, как поется у Окуджавы, «ты мое отечество». Образование в нашей школе давали замечательное. Дело в том, что на рубеже 1940-х и 1950-х на волне «борьбы с космополитизмом» многих преподавателей выгнали из Московского университета и других институтов. И они пошли в школы. У нас были университетские учителя — географии, математики и даже таких редких предметов, как логика и психология. Над школой шефствовал Бауманский институт, и потому большинство ребят уходили в Бауманку или другие технические вузы. Потом они и составили костяк кадров, работавших на космос и оборону. В те годы было популярно просто пешком ходить по Москве… Мы небольшой компанией шли, как правило, сначала по улице Кирова (теперь Мясницкая улица), проходили мимо площади Дзержинского (ныне Лубянская площадь) и огромного здания КГБ, доходили до Большого театра, далее на Манежную площадь и выходили на Красную, прямо к Кремлю, к Мавзолею. Это был традиционный маршрут. Зоологический музей МГУ на улице Герцена — еще один важный для меня московский адрес... В школьные годы я на самом деле мечтал о журналистике. «Моими» предметами были литература (сочинения были мой конек) и немецкий язык. Я собирался на филфак, где было отделение журналистики. Моим кумиром был тогда Илья Эренбург. Но в те годы гремело имя Ивана Петровича Павлова и его учение о высшей нервной деятельности. А высшая нервная деятельность, психология, и до литературы была недалеко — мне это все тоже было интересно. И тут вмешался его превосходительство случай в лице тети Люси. Тетя Люся — это была писательница Елена Борисовна Успенская, внучка классика русской литературы Глеба Успенского, автора знаменитых очерков «Нравы Растеряевой улицы». Она была женой поэта Льва Ивановича Ошанина. Уйдя из джаза Утесова, отец с конца 1940-х и всю оставшуюся жизнь активно работал и дружил со Львом Ивановичем. С ним он написал много известнейших песен. Одна «Пусть всегда будет солнце» чего стоит. Со всей семьей Ошанина мы близко дружили — ходили друг к другу на дни рождения, ездили отдыхать в Крым, с его детьми Таней и Сережей я рос и дружил. Сама тетя Люся до войны училась, но не закончила биофак МГУ, называла себя неудавшимся биологом. И вот после печально известной сессии ВАСХНИЛ 1948 года, разгромившей генетику — «продажную девку империализма», Елена Борисовна написала повесть про студентов-биологов, Звенигородскую биостанцию, про хороших мичуринцев и плохих менделистов-морганистов. Всегда экзальтированная, она с восторгом рассказывала о студентах, с которыми познакомилась, о биостанции, о биофаке и вообще об университетской жизни. И, главное, она меня с этими студентами познакомила. Еще школьником я познакомился с Митей Сахаровым — моим на многие десятилетия другом и наставником. Он потом стал крупным физиологом, доктором наук, и одновременно Митя превратился в известного поэта Дмитрия Сухарева («Александра, Александра» — это на его слова песня в фильме «Москва слезам не верит»). Среди студентов был и Гарик Дубровский — тот самый Эдуард Дубровский, который впоследствии написал сценарий к потрясающему фильму «Холодное лето пятьдесят третьего...». Все они мне говорили: «Какой филфак? Иди к нам». И отец говорил: «Получи сначала хорошее образование. Будешь знать, о чем писать» И я со своей золотой медалью пошел на биофак. Экзамены с медалью сдавать было не надо — только собеседование. Проходило оно в Зоологическом музее на улице Герцена (теперь Большая Никитская). С того адреса начался мой университетский и научный путь. Овальный стол, за которым сидела приемная комиссия, стоял около огромного окна. Председателем комиссии оказался сам декан биофака Леонид Григорьевич Воронин. Он спросил: «А что тебе, мальчик, интересно?» Я ответил: «Высшая нервная деятельность». Воронин улыбнулся: «О, отлично, это как раз ко мне на кафедру». Оказалось, именно этой кафедрой он и заведовал. Правда, потом, немного окунувшись в физиологию, я выбрал кафедру классической физиологии, которой заведовал Хачатур Сергеевич Коштоянц, ставший моим учителем (один из основоположников эволюционной и сравнительной физиологии в СССР. — «Москвич Mag»). В 1956 году мы переехали в дом на Огарева, 13… Теперь это Газетный переулок, где был один из первых жилищных кооперативов (речь идет о ЖСК «Советский композитор», построенном в 1956 году по проекту архитектора И. Л. Маркузе. — «Москвич Mag»). За квартиры приходилось выплачивать огромные по тем временам паи. В те годы была популярна книга писательницы Ольги Форш «Одеты камнем». Из-за сокрушительных расходов жильцы-композиторы говорили о себе: «Раздеты камнем». Переезд из комнаты в Фурманном в собственную, отдельную просторную квартиру казался нереальным счастьем. В доме, наполненном композиторами и неординарными личностями, сложилась уникальная среда. До сих пор это знаковый московский адрес. Сейчас мимо дома, я сам видел, ведут экскурсии и показывают мемориальные доски Арно Бабаджаняну, Эдуарду Колмановскому, Серафиму Туликову, Аркадию Островскому, показывают большую круглую доску в центре фасада, на которой изображены Мстислав Ростропович и Галина Вишневская. А в 1950–1960-е, когда до мемориальных досок еще было далеко, в квартирах дома, и у нас тоже, бурлила жизнь, кипела работа с поэтами, певцами. Близкими друзьями-соседями в доме были семейства Туликовых, Фельцмана, Бабаева, Колмановского. Между домом композиторов и домом консерватории находился клуб Союза композиторов. Там крутили фильмы, проходили интереснейшие вечера, был «свой» хороший ресторанчик. К нам приходило много людей, некоторые стали легендами, среди них — Иосиф Кобзон… 1960 год, отец нарасхват. Концерты. Радио. Телевидение. Поездки. Телефон разрывался. Мама пыталась его хоть как-то защитить. И вот среди этих звонков — студент-вокалист из Гнесинки! Так он представлялся. Настойчиво, много раз звонит. В какой-то момент мама сдается: «Аркаша, тебя тут [требует] какой-то студент-вокалист, подойди уже». И он представился: «Иосиф Кобзон. Вы же сами дали мне телефон, сказали, звоните, может быть, у меня для вас что-нибудь и найдется». И нашлось! Так Иосиф пробился в дом Островских и остался в нем навсегда. Стал первым исполнителем многих отцовских песен. До конца дней Иосиф называл Аркадия Островского своим учителем, был верен его памяти. В 2014 году, к 100-летнему юбилею отца, Иосиф, что называется, выложился, хотя был уже тяжело болен. Он организовал тогда грандиозный концерт в Кремлевском дворце в двух отделениях, замечательно вел весь этот концерт, сам пел много отцовских песен. Это был подвиг! Кобзон был человеком большого масштаба и потрясающего мужества. Все помнят знаменитый и трагический случай, когда во время теракта на Дубровке он пошел на переговоры с террористами в захваченный «Норд-Ост» и вывел оттуда несколько человек — спас людей. Легендарные «Арагви» и «Националь»… Вокруг улицы Огарева было и есть много московских достопримечательностей. Среди них тогда, в 1950–1960-е, выделялись ресторан «Арагви» рядом с памятником основателю Москвы Юрию Долгорукому и кафе «Националь» в одноименной гостинице. Поход в ресторан «Арагви» на Тверской — это было событие. Собиралась постоянная компания соседей: Островские, Туликовы и семья замечательного композитора Андрея Бабаева, автора знаменитой песни «Только у любимой могут быть такие необыкновенные глаза». В «Арагви» их знали и уважали и выделяли отдельный кабинет. Обычно ходили по воскресеньям или отметить какое-то важное событие. Ничего более вкусного я в своей жизни не ел: подавали потрясающих цыплят тапака и знаменитый шашлык по-карски. Говорили, что продукты прилетали ежедневно прямо из Тбилиси. До сих пор не знаю другого такого потрясающего по вкусноте и атмосфере ресторана. Исключительно популярным и вполне доступным было кафе «Националь». О нем прекрасно рассказал мой друг еще с юношеских времен телеведущий Владимир Молчанов. Это было кафе, можно сказать, поэтов и ученых. Свой именной столик был у знаменитого физиолога, академика Петра Кузьмича Анохина. Кафедра его располагалась совсем рядом, на Моховой, и он в «Национале» часто сидел в окружении сотрудников и особенно сотрудниц. «Националь» был нашим семейным местом. В нем в начале 1970-х, не в кафе на первом этаже, а в ресторане на втором, был банкет по поводу моей докторской. А десять лет до этого в самом роскошном зале ресторана «Националь», с видом на Кремль, была устроена наша с Раечкой (Раиса Островская — театровед, возглавляла дом-музей Марии Ермоловой на протяжении 40 лет, во многом благодаря ей он и был открыт в 1986 году. — «Москвич Mag») свадьба, на которой были и самые близкие люди, и масса семейных друзей, особенно из композиторского мира. Сейчас я живу на улице Косыгина… Это прекрасное место. В двух шагах Воробьевы горы. Сейчас золотая осень, дорожки и великолепный деревянный настил на «нашей» части Воробьевых гор устланы опавшими листьями. «Осенний листопад Москву заворошил», гулять — одно наслаждение. Недалеко от дома, всего минут десять пешком, находится Институт химической физики. В этот институт я пришел еще в 1970-м. Там и сегодня моя лаборатория. Институт легендарный. Его создал нобелевский лауреат, академик Николай Николаевич Семенов. Он и его ученик, академик Николай Маркович Эмануэль, и приняли меня в институт. До Московского университета, где у меня кафедра, тоже совсем недалеко. А здание президиума Российской академии наук, которое в Москве зовут «золотыми мозгами», вообще почти во дворе. Сам же наш дом находится фактически на территории не менее легендарного, чем Химфизика, Института физических проблем — Капишника (это название исторически закрепилось в московской научной среде за Институтом физических проблем РАН. Он был основан в 1934 году физиком Петром Капицей. — «Москвич Mag»). Из окна моей квартиры… Видны здания института, где творилась великая физика, где работали сам отец-основатель Петр Леонидович Капица и его великие ученики Лев Ландау, Исаак Халатников, Александр Андреев… список можно продолжать. Все это было здесь, прямо во дворе. А вход в наш дом с маленькой улицы Сергея Капицы, сына Петра Леонидовича, доктора физико-математических наук, профессора и знаменитого ведущего программы «Очевидное — невероятное». Современная Москва мне нравится... Широкие тротуары, чистые улицы и электробусы — бесшумный вид транспорта. Московское метро тоже держит марку: там чисто, понятные информационные табло. Кроме дома и работы меня можно встретить… Благодаря моей жене Раечке у нас три «придворных» театра — РАМТ, «Мастерская Петра Фоменко» и Малый театр. В РАМТе художественный руководитель Алексей Бородин — наш близкий друг. Раечка училась с ним в ГИТИСе на театроведческом. В то время там были замечательные профессора. Курс театральной критики, например, вел у них легендарный Павел Александрович Марков. После третьего курса Алеша ушел на режиссуру. Мы дружим семьями. В переводе наших сыновей Сергея и Аркадия Алексей Бородин поставил пьесы Тома Стоппарда «Берег утопии» и «Леопольдштадт». Оба спектакля шли долго и с огромным успехом. Мы не пропускаем в РАМТе ни одной премьеры. Замечательный театр! «Мастерская Петра Фоменко» — еще один важнейший для нас театр. В те годы он еще не имел официального статуса, а существовал как студенческий курс Фоменко в ГИТИСе. Рая, руководившая тогда домом-музеем Ермоловой на Тверском бульваре, пригласила студентов сыграть в Белом зале их дипломную постановку «Волки и овцы». В итоге этот спектакль стал абсолютной классикой и одним из лучших спектаклей «Мастерской». С тех далеких пор мы желанные гости и друзья театра. На каждый Старый Новый год они зовут нас к себе. И мы обязательно идем, смотрим капустник, встречаем в полночь Старый Новый год. Малый театр — родной дом великой русской актрисы Марии Николаевны Ермоловой. И сам Малый театр, и лично его многолетний мудрый художественный руководитель Юрий Мефодьевич Соломин всегда холили и лелеяли дом-музей Ермоловой. К тому же Раечка со студенческих лет дружила и с самим Соломиным, и со многими актерами труппы. Именно поэтому Малый театр и сейчас открыт для нас. Если сравнивать Москву с другими столицами мира... Москва ничем им не уступает. В Лондоне, конечно, великолепный исторический центр и королевские парки — Грин-парк, Гайд-парк, Риджентс-парк, Сент-Джеймс. Замечательно, что они жестко ограничивают высотную застройку. Конечно, в Сити есть небоскребы, тот же «Огурец», но небоскребы в Сити — это отдельное пространство в традиционном Большом Лондоне. Но если говорить о чистоте улиц, то Москва чище. Что касается Нью-Йорка, то это не мой город — слишком суетный, чужой. Вашингтон, где мне довелось поработать, приятнее. Но по сравнению с Москвой выглядит несколько провинциальным. Так что в плане столичности и удобства жизни для меня Москва на первом месте. Если выбирать места на Земле, где я чувствую себя комфортно… Если за рубежом, то Лондон. Если же о России, то помимо Москвы моим вторым родным городом остается Петербург. Особенно любимыми остаются там места моего детства – 5-я Советская улица, Суворовский и Старо-Невский проспекты. Совсем недавно я был в Питере и специально проехал мимо дома, где родился и пережил блокаду. Сердце, как говорится, защемило! Фото: Александр Коряков/Коммерсантъ/Fotodom