Почему спальные районы Москвы неправильно сравнивать с западными гетто

В 2005 году прошла серия погромов в арабских пригородах крупных французских городов от Страсбурга до Бордо и от Лилля до Тулузы. Эпицентром стала самая «арабская» северная окраина Парижа, район Сен-Дени (строго говоря, уже даже не окраина, а пригород, но у Франции вообще очень экзотическое по меркам России административное деление столичного региона).

Ровно десять лет спустя — серия терактов 13 ноября, которая стала французским 11 сентября. Очень скоро выяснится, что от большинства и убитых при задержании, и арестованных террористов все нити ведут в соседнюю Бельгию, а точнее, в арабский квартал Брюсселя Моленбек-Сен-Жан.

У Берлина есть свой Нойкельн, где без сожженного автобуса и залпа петард по полицейским и Новый год не праздник и в поддержку Палестины манифестировать не халяль. У Большого Лондона целое ожерелье таких районов (благо площадь и население как раз сопоставимы с Большой Москвой), прежде всего Ламбет и Кройдон на юге, Ислингтон и Хакни на востоке, Тоттенхэм на севере (там, как мы знаем из седьмого «Гарри Поттера», кроме проблемных мигрантов хватает еще и пожирателей смерти). И так далее.

Когда Москва вступила в период своего самого быстрого расширения (1930–1970-е), разные ее окраины получались разными по переезжающему туда контингенту, но уже не так драматично, как в некоторых европейских столицах. Наши красные бароны Османы в итоге более или менее одинаково масштабировали опытные пятиэтажки из 9-го квартала Черемушек что на будущие ЮЗАО и ЗАО, что на СВАО, ВАО и ЮВАО (и заодно на сотни городов по всему Союзу), но публика туда стекалась не очень однородная.

Что тянет на статус самого непривлекательного района Москвы сейчас? Многие старожилы припомнят Капотню, но по очень конкретной экологической причине — единственному внутри МКАД НПЗ. Прославленное в начале нулевых «Моей прекрасной няней» Бирюлево (без уточнения, Восточное или Западное) — ну так там из-за отсутствия метро и разрезанности городской ткани ж/д путями дальнего сообщения долго была чуть ли не худшая внутри МКАД транспортная доступность. Самые активно застраиваемые районы 1990-х, уже за МКАД, типа Куркино, совсем не тянут на гетто.

В Москве собянинской полюс нежелательности вообще как-то размылся, рассеялся, растекся по карте окончательно сросшихся города и области. Теперь это просто самые удаленные от условного нулевого километра уголки. Некрасовка, Коммунарка, Жулебино и россыпь топонимов Новой Москвы не столько маркеры жизненного неуспеха, сколько названия все новых и новых конечных станций метро, нынешних и проектных. Какие-то больше на слуху у живущих внутри Садового, какие-то меньше.

«У нас когда говорят о плохих районах, имеют в виду прежде всего проблемы архитектуры или инфраструктуры, — считает урбанист Аркадий Гершман, автор канала “Город для людей”. — А когда про плохие районы условных Парижа, Берлина, Амстердама, там подтекст скорее социальный. Можно привести такую метафору: вот у ноутбука есть hardware, железо, а есть софт. И в первом случае можно говорить о проблемах с “железом”, а во втором — с “софтом” районов. Одно дело, как стоят здания, какая высота потолков в домах, цвет фасада и так далее. И совсем другое — кто там живет. В этом смысле наши города и западноевропейские почти сто лет развивались очень по-разному. У нас до сих пор есть советское наследие в том плане, что нет разделения на хорошие и плохие районы по жителям в чистом виде. Ведь в позднем СССР в одни подъезды селили и директоров, и учительниц, и простых продавцов. И такое социальное смешение на самом деле это очень хорошо.

Другое дело, что за последние лет тридцать успело измениться довольно много. Есть районы, откуда одни люди стабильно и массово уезжали, а на их место приезжали совсем другие. С другой стороны, в любые новые районы Москвы заселяются в первую очередь те, кто может там купить квартиру. То есть наиболее экономически активные. И там, даже если есть какие-то проблемы с инфраструктурой или благоустройством (по сравнению со старыми районами), все равно нет предпосылок для превращения в классическое гетто.

Совсем иначе распределение жилья шло в Европе. Там даже другое значение слов “социальное жилье” — не то, что город строит для расселения льготников из очередей или по реновации, а то, что город оставляет в своей собственности и сдает по ценам ниже рыночных для определенных категорий арендаторов — целые дома под сдачу. Во Франции на такое расселение людей сильно повлияли процессы деколонизации. В Германии — восстановление страны после войны и те самые Gastarbeiters, преимущественно турки. И все селились рядом с такими же, как и они — это естественный процесс. И если в начале не было понимания, что этими процессами городам нужно управлять, то сегодня это уже база.

Кстати, после Второй мировой войны гетто имеет строго негативные коннотации, но вообще-то термин прежде всего описывает социальные связи. Грубо говоря, когда местность населена семьями, где любая мама охотнее доверит присмотр за своими детьми соседке, чем коренным воспитателям из государственных детских садов. Короче говоря, слишком в разной парадигме шло развитие и слишком по-разному сложились жилищные рынки. Но свои как плюсы, так и минусы есть у обоих вариантов».

Постепенная мутация московского варианта в европейский исключена, уверен Яков Якубович, в 2017–2022 годах — глава муниципального округа Тверской, в настоящее время — профессор госуправления и политологии в НИУ ВШЭ, РАНХиГС и РГСУ: «Собственно московские гетто сейчас уже таковыми не являются за исключением территории Новой Москвы (по моим наблюдениям). Мигранты в Москве сейчас рассредоточены довольно равномерно. Единственная, пожалуй, территория, где их концентрация выше из-за большей доступности жилья — Коммунарка. Например, в час пик автобусы от Теплого Стана еще пару лет назад были наполнены почти исключительно мигрантами.

Однако сами районы сложно назвать неблагополучными. В том смысле, что уровень безопасности тут высокий. В отличие от некоторых европейских столиц, где по ночам не то что в отдаленных районах, а даже в центре не чувствуешь себя в безопасности».

Гершман предлагает сравнивать, где хуже, по сложности «починки» районов и по динамике их развития, если властям в него вообще никак не вмешиваться: «Морфология наших человейников как в общежитиях. Главная проблема — они слишком однотипные. Они неплохо приспособлены для жильцов-одиночек, но как только появляются семья и повышенные запросы, единственный способ их удовлетворить — переехать в другой район, например в центр города, или построить свой дом в пригороде. Значит, эти жильцы должны постоянно кем-то замещаться. А что будет, если поток студентов и холостяков однажды иссякнет? Например, по демографическим причинам. Сейчас не только Москва, но и Питер, и вообще все миллионники выезжают за счет меньших городов вокруг них. Но этот переток — он ведь не вечный, и на горизонте даже не столетия, а десятилетия и есть риск, что человейники начнут резко дешеветь и ветшать. Возможно, их будут сдавать за бесценок (можно себе представить, кому), и, значит, такие районы начнут быстро терять свой социальный капитал, если не будет решена проблема их инфраструктурной недостаточности.

В случае европейских гетто надо не столько развивать инфраструктуру, сколько работать изнутри, в первую очередь в культурном плане. Заодно разбавлять однородный состав жителей другими. Исправить какие-то проблемы с точки зрения что инфраструктуры, что социальной жизни проще в плотных районах. Что наших, что европейских. А вот исправлять одноэтажную субурбию…  вот это задачка на порядок сложнее. Так что хуже всего — пригороды американского формата».

Фото: pmvfoto/shutterstock.com/fotodom, Zuyeu Uladzimir/shutterstock.com/fotodom