Староверы, митрополиты и провидицы: прогулка по Рогожскому кладбищу

27.07.2026

10 мин. чтения

Счет здешним могилам открыл Матвей Васильевич Сумнин, «первый чумной в Москве», скончавшийся 11 сентября 1771-го. Тогда же здесь были устроены карантин, больница и небольшая часовня для отпевания усопших. Со временем к югу от кладбища выросла целая слобода с несколькими старообрядческими церквями и монастырями, гостиницей, жилыми домами с огородами, детским училищем и т. д. В разные годы ее называли по-разному: и кладбищем, и деревней, и богодельным домом. Сегодня это главная в городе вотчина староверов — Митрополия Московская и всея Руси Русской православной старообрядческой церкви.

Но начиналось все именно с погоста. Сразу у ворот — обелиск в память о жертвах давней эпидемии. Когда-то оригинал стоял в восточной части на общей «моровой могиле». Большевики холм взорвали, на его месте до 1970-х работали ясли, а позже был построен научный институт. Однако 10 лет назад обелиск воссоздали, и посетителей настраивает на нужный лад Адамова голова.

Кладбище в первую очередь историческое и по московским меркам совсем небольшое — меньше 10 гектаров. Когда-то здесь хоронили только староверов. И хотя после 1934-го на вероисповедание уже не смотрели, Рогожское до сих пор отличается от других московских кладбищ лица необщим выраженьем. Здесь не увидишь рельефных саркофагов, редки даже скульптуры. Традиционное захоронение отмечено высоченным белым восьмиконечным крестом, как правило, с двускатным покрытием, так называемым голубцом. На могилах часто не указана дата рождения — только день ангела. А еще число прожитых лет и время смерти, иногда с точностью до часа.

Лучшие люди кладбища похоронены на центральной аллее. Речь о купцах-староверах, лежащих здесь под саркофагами из камня или мрамора. Образцовый некрополь можно увидеть совсем близко от входа, по левую руку от главной аллеи — семейное захоронение предков Ивана Алексеевича Пуговкина (1854–1931), который перед революцией председательствовал в Рогожской старообрядческой общине. Пуговкины были домовладельцами, торговали фуражками в Китай-городе. Десять лет назад, когда могилы решили реконструировать, на кладбище отыскали еще одного Пуговкина — Петра Николаевича, умершего в 1867 году трех лет от роду. Его перенесли к родным гробам: «Не плачьте обо мне родители мои, Господь принял меня в селения свои». Захоронение теперь называется мемориальным комплексом, охранный статус присвоили даже кованой ограде.

Более ранние саркофаги — белокаменные, возможно, конца XVIII века — настолько заросли мхом, что надписи не читаемы. Но стоят на фамильном участке Кулаковых. Это захоронение любопытно еще и тем, что оно иллюстрирует изменчивость кладбищенской моды с шагом в век: последняя на сегодня могила датирована 2022-м.

Место силы кладбища находится на правой стороне главной дорожки и видно издалека. Это так называемые архиерейские могилы — захоронение старообрядческого духовенства Белокриницкой иерархии. Участок чуть приподнят над землей и обнесен кованой оградой, за которой воинство из белых деревянных крестов (всего около 40) и два ряда саркофагов, исписанных золотым полууставом, под ними лежат архиепископы. Вот как описывал похороны одного из них Иван Бунин в «Чистом понедельнике»: «Допетровская Русь! Хоронили ихнего архиепископа. И вот представьте себе: гроб — дубовая колода, как в древности, золотая парча будто кованая, лик усопшего закрыт белым “воздухом”, шитым крупной черной вязью — красота и ужас». Под самым большом крестом погребен старообрядческий архиепископ Иоанн (1837–1915). При нем после указа Николая II о веротерпимости старообрядцы, бывшие до того в загоне, вздохнули свободнее. От погребенного тут же под кованой сенью митрополита Алимпия (Александра Гусева), который возглавлял церковь с 1986-го по 2003-й, тоже ждали возрождения, но церковь, напротив, впала в подобие застоя. Алимпий с недоверием относился к любой учености, почти не читал книг на русском языке и не любил покидать Рогожский поселок. Но так усердно крестился, что на плечах его будничной рясы протерлись дыры.

Напротив возвышается самое знаменитое захоронение Рогожки — усыпальница влиятельного купеческого клана Морозовых. Она создана по проекту Федора Шехтеля, он же автор ажурной металлической ограды-сени, которая когда-то была с цветными стеклами.

Первый белокаменный резной крест был установлен здесь в 1861-м, у него нашли упокоение несколько поколений семьи: последнее захоронение датировано 2015-м. Наиболее помпезный памятник у Тимофея Саввича Морозова, владельца Никольской мануфактуры. Тут же его жена Мария Федоровна, щедрая благотворительница. Над их могилами — резная часовня, увенчанная шатром, выполненная по проекту того же Шехтеля. Их сын и самый известный представитель фамилии Савва Тимофеевич лежит поодаль под беломраморным распятием и саркофагом в виде декоративной оградки работы скульптора Николая Андреева (автора «сидячего» Гоголя). На памятнике надпись: «Здесь погребено тело Саввы Тимофеевича Морозова. 1861–1905». За ней, к слову, скрывается загадка. Официально Савва Морозов родился 3 февраля 1862 года — так он значится в московских метрических книгах. Но хоронила его мать, а она вряд ли могла ошибиться в дате рождения.

Покровитель искусств и щедрый кредитор русской революции застрелился в Каннах — семья считала, что он был убит, и грешила на оставшихся без финансирования большевиков. Так или иначе, тогдашние московские власти опасались, что на похоронах прозвучат речи «противоправительственного содержания». Попечителей Рогожского кладбища даже вызывали куда следует на разговор. Однако по старообрядческому обычаю надгробных речей не произносят, и традиция не была нарушена.

Рядом с Морозовыми — кованая часовня потомков купца Макара Васильевича Соловьева, владевшего целым кварталом шерстомоечных заведений в Белгороде.

Сразу за Соловьевыми были похоронены купцы Рябушинские, но от их усыпальницы остался лишь фундамент ограды. Место занято памятниками советской поры, например Якова Зака (1905–1971) — коллекционера, собиравшего гравюры, эстампы и литографии, связанные с именем Пушкина. Чуть дальше на той же линии — кенотаф «фарфорового короля» Матвея Сидоровича Кузнецова (1846–1911). Родовая часовня тоже была разрушена.

Всего на Рогожском сохранилось около 40 исторических захоронений, но почти все они без крестов. Можно сказать, что кладбище пострадало от пристрастия к гигантомании: купеческие надгробия были так богаты, а кресты так высоки, что советская власть реквизировала мрамор для облицовки станций метро и других нужд социализма. Говорят даже, что сохранились некрополи только тех семей, которые оставались в Москве и чуть ли не дежурили на Рогожке. В 2005-м на выставке в Историческом музее, посвященной столетию распечатания алтарей рогожских храмов, показали карту кладбища 1886 года. География разрушенных захоронений пока не восстановлена. Случаются даже конфузы, как с могилой Козьмы Терентьевича Солдатенкова — фабриканта, коллекционера и благотворителя, одна Боткинская больница чего стоит. В 1918-м некрополь семьи разорили, с годами он был полностью утрачен. Несколько лет назад имя Солдатенкова было присвоено бульвару в Кунцево — недалеко от места, где сохранилась его усадьба. И тогда же «где-то на кладбище» будто бы нашли именной гранитный крест Козьмы Терентьевича. Приделали к нему керамофото для наглядности (вообще-то старообрядцы портретов на памятниках не признают) и установили на чужом участке. Правда, с тех пор то табличку украдут, то фото. Но если повернуть направо с главной аллеи по указателю «4», то по левой стороне крест можно разглядеть.

Но лучше пройти между усыпальницами Морозовых и Соловьевых, чтобы просто погулять и поразглядывать. Как всякое старое и не центральное, кладбище густо населено, далеко не к каждой могиле можно подойти. Многие из них заброшены. Но где еще увидишь зажатый между двумя советскими памятниками саркофаг начала прошлого века с общей на всех скамеечкой?

Не доходя до западной стены кладбища одного поворота, поворачиваю налево, чтобы увидеть впереди поклонный крест. Его установили в 2017-м в память о старообрядцах, которые лежат на кладбище, но чьи могилы не сохранились. Почти у подножия — одно из древнейших местных захоронений, Прокопия Дмитриевича Шелапутина (1777–1828), который был городским головой во время войны 1812 года.

К слову, когда Наполеон занял город, старообрядцы закопали свои богатства именно на кладбище, а французам объявили, что это они похоронили жертв начавшейся эпидемии. В той же ограде лежит Павел Григорьевич Шелапутин, на чьи деньги были построены гимназия, несколько училищ и даже пара институтов. Когда речь заходила о дорогой покупке, москвичи сокрушались: «Я еще не сделался Шелапутиным». Если пройти дальше на юг, в сторону входа, нельзя пропустить высоченный обелиск в некрополе хлеботорговцев Рахмановых. Судя по всему, послереволюционные памятники были утрачены, оттого рядом с саркофагами россыпь восьмиконечных металлических крестов, выкрашенных желтой краской.

Идя вдоль кладбищенской стены, выходящей на Старообрядческую улицу (в прошлом — проезд Войтовича), справа вы наткнетесь на раскрашенный в радужные цвета железный крест без имени. Это ориентир, который поможет обнаружить надгробие Федора Яковлевича Храпунова-Нового, сына известного фарфорового фабриканта. На первый взгляд это рядовой по местным меркам саркофаг, но у него под боком притулился совсем не типичный гробик розового мрамора, где лежит его племянница. Выбито: «Клавдия Андреевна Храпунова-Новая, безвинно погибшая в Москве от рук жестокаго убийца 27 октября 1906 г в 10 ч утра на 20 году своей жизни». Проживала она в Богородском крае, где стоял фарфорово-фаянсовый завод семьи, и, несмотря на юность, была жертвовательницей Елизаветинского благотворительного общества.

С этой могилой причудливым образом рифмуется уже советское захоронение: оно тоже девичье, и покойница тоже умерла не своей смертью. Семнадцатилетняя Виктория Беженцева по кличке Солнышко была спартаковской болельщицей и погибла 20 октября 1982-го в «Лужниках» после игры московского «Спартака» с голландским «Хаарлемом». Тогда слишком многое сошлось: и рано выпавший снег, и кризис в отношениях фанатов с милицией, и скопление зрителей в одном секторе, и забитый за 20 секунд до финального свистка гол. В результате под трибуной началась давка. Ходили слухи, что погибли 340 человек, по официальной версии — 66, но она была озвучена только в перестройку. Беженцева похоронена на другой стороне кладбища, у колледжа №26, и это ничем не примечательная могила. Но ее имя есть на памятнике «Погибшим на стадионах мира» в «Лужниках».

Стоит вернуться на главную аллею, чтобы, оставив позади архиерейские могилы, обнаружить еще одно советское захоронение. Это заброшенный участок с невысоким памятником: «Сотрудникам Внешторга, погибшим при исполнении служебных обязанностей. От Министерства внешней торговли». Вокруг разбросаны уже почти нечитаемые плиты с разными фамилиями, но с одной датой смерти: 17.02.66. К сожалению, о том, где и что тогда случилось, узнать не удалось.

Если пройти дальше, можно воочию оценить и утраченное величие местных памятников. Речь об огромном некрополе, над которым впечатляющий мраморный крест на не менее впечатляющей плите из розового гранита. Под ней похоронен купец 1-й гильдии Федор Татарников (1852–1912). Федор Васильевич торговал льняной продукцией, владел сетью транспортных контор, много в чем состоял и много где был попечителем. И род оставил огромный, у креста хоронят до сих пор и за участком очевидно ухаживают. Пожалуй, это чуть ли не единственный местный некрополь, который похож на воплощенные надежды тех, кто его закладывал. К слову, жил Татарников неподалеку: городская усадьба в стиле модерн в Большом Дровяном переулке, 13, сохранилась и в этом мае была передана Театру наций.

На Рогожке похоронены художники, чьи имена мало кто помнит, но работы известны всем. Это классик советской открытки Иван Дергилев, автор плаката «Не болтай!» Нина Ватолина и автор растиражированной фотографии «Комбат» Макс Альперт. В этом году здесь похоронили диктора Светлану Жильцову. Но все эти сведения разве что для справки. Куда интереснее здесь просто бродить, чтобы наткнуться на объявление на одном из участков: «Родня, отзовитесь, собираю и делюсь историей семьи». Или подивиться на религиозную терпимость неких Боголюбовых, у которых на одном памятнике выбито больше десяти имен: рядом с одними указаны кресты, с другими — пятиконечные звезды. Если на выходе с кладбища завернуть направо, то наткнешься на могилу Ивана Елисеева, который как начштаба Черноморского флота отдал первый боевой приказ в истории ВОВ: в 2 часа ночи 22 июня 1941-го. Звание контр-адмирала ничуть не помешало ему найти вечный покой под родовым старообрядческим крестом.

Где-то у ворот похоронена еще одна местная знаменитость — московская старица иеромонахиня Севастьяна, в миру Ольга Иосифовна Лещева (1878–1970). С 16 лет она жила на Рогожке во Всехсвятском единоверческом женском монастыре, после его закрытия посидела в Бутырке, а затем до самой смерти служила регентом в местной Никольской церкви. Говорят, Севастьяна обладала даром провидения — незадолго до войны предсказала будущее Георгию Жукову. Перед смертью она якобы предрекла, что на ее могиле будет такой крест, которого до того еще не было. И он действительно необычный, сваренный из цветных металлических труб. Я такой не нашла, а спросить было некого. В будний день на кладбище только и встретила, что пару женщин на могилах близких да компанию солидных мужчин, разливающих в память о сослуживце. Где еще насладиться тишиной, как не за Рогожской заставой?

Фото: Юрий Феклистов

Это не только некрополь, но целый старообрядческий городок на востоке города, сразу за Третьим транспортным кольцом. В конце 1770-го в Москве началась эпидемия чумы, все кладбища в черте города были закрыты, а хоронить разрешали только за Камер-Коллежским валом. Староверы выхлопотали себе землю в трех верстах от Рогожской заставы, справа от Владимирского тракта, вблизи деревни Новоандроновки. Счет здешним могилам открыл Матвей Васильевич Сумнин, «первый чумной в Москве», скончавшийся 11 сентября 1771-го. Тогда же здесь были устроены карантин, больница и небольшая часовня для отпевания усопших. Со временем к югу от кладбища выросла целая слобода с несколькими старообрядческими церквями и монастырями, гостиницей, жилыми домами с огородами, детским училищем и т. д. В разные годы ее называли по-разному: и кладбищем, и деревней, и богодельным домом. Сегодня это главная в городе вотчина староверов — Митрополия Московская и всея Руси Русской православной старообрядческой церкви. Но начиналось все именно с погоста. Сразу у ворот — обелиск в память о жертвах давней эпидемии. Когда-то оригинал стоял в восточной части на общей «моровой могиле». Большевики холм взорвали, на его месте до 1970-х работали ясли, а позже был построен научный институт. Однако 10 лет назад обелиск воссоздали, и посетителей настраивает на нужный лад Адамова голова. Кладбище в первую очередь историческое и по московским меркам совсем небольшое — меньше 10 гектаров. Когда-то здесь хоронили только староверов. И хотя после 1934-го на вероисповедание уже не смотрели, Рогожское до сих пор отличается от других московских кладбищ лица необщим выраженьем. Здесь не увидишь рельефных саркофагов, редки даже скульптуры. Традиционное захоронение отмечено высоченным белым восьмиконечным крестом, как правило, с двускатным покрытием, так называемым голубцом. На могилах часто не указана дата рождения — только день ангела. А еще число прожитых лет и время смерти, иногда с точностью до часа. Лучшие люди кладбища похоронены на центральной аллее. Речь о купцах-староверах, лежащих здесь под саркофагами из камня или мрамора. Образцовый некрополь можно увидеть совсем близко от входа, по левую руку от главной аллеи — семейное захоронение предков Ивана Алексеевича Пуговкина (1854–1931), который перед революцией председательствовал в Рогожской старообрядческой общине. Пуговкины были домовладельцами, торговали фуражками в Китай-городе. Десять лет назад, когда могилы решили реконструировать, на кладбище отыскали еще одного Пуговкина — Петра Николаевича, умершего в 1867 году трех лет от роду. Его перенесли к родным гробам: «Не плачьте обо мне родители мои, Господь принял меня в селения свои». Захоронение теперь называется мемориальным комплексом, охранный статус присвоили даже кованой ограде. Более ранние саркофаги — белокаменные, возможно, конца XVIII века — настолько заросли мхом, что надписи не читаемы. Но стоят на фамильном участке Кулаковых. Это захоронение любопытно еще и тем, что оно иллюстрирует изменчивость кладбищенской моды с шагом в век: последняя на сегодня могила датирована 2022-м. Место силы кладбища находится на правой стороне главной дорожки и видно издалека. Это так называемые архиерейские могилы — захоронение старообрядческого духовенства Белокриницкой иерархии. Участок чуть приподнят над землей и обнесен кованой оградой, за которой воинство из белых деревянных крестов (всего около 40) и два ряда саркофагов, исписанных золотым полууставом, под ними лежат архиепископы. Вот как описывал похороны одного из них Иван Бунин в «Чистом понедельнике»: «Допетровская Русь! Хоронили ихнего архиепископа. И вот представьте себе: гроб — дубовая колода, как в древности, золотая парча будто кованая, лик усопшего закрыт белым “воздухом”, шитым крупной черной вязью — красота и ужас». Под самым большом крестом погребен старообрядческий архиепископ Иоанн (1837–1915). При нем после указа Николая II о веротерпимости старообрядцы, бывшие до того в загоне, вздохнули свободнее. От погребенного тут же под кованой сенью митрополита Алимпия (Александра Гусева), который возглавлял церковь с 1986-го по 2003-й, тоже ждали возрождения, но церковь, напротив, впала в подобие застоя. Алимпий с недоверием относился к любой учености, почти не читал книг на русском языке и не любил покидать Рогожский поселок. Но так усердно крестился, что на плечах его будничной рясы протерлись дыры. Напротив возвышается самое знаменитое захоронение Рогожки — усыпальница влиятельного купеческого клана Морозовых. Она создана по проекту Федора Шехтеля, он же автор ажурной металлической ограды-сени, которая когда-то была с цветными стеклами. Первый белокаменный резной крест был установлен здесь в 1861-м, у него нашли упокоение несколько поколений семьи: последнее захоронение датировано 2015-м. Наиболее помпезный памятник у Тимофея Саввича Морозова, владельца Никольской мануфактуры. Тут же его жена Мария Федоровна, щедрая благотворительница. Над их могилами — резная часовня, увенчанная шатром, выполненная по проекту того же Шехтеля. Их сын и самый известный представитель фамилии Савва Тимофеевич лежит поодаль под беломраморным распятием и саркофагом в виде декоративной оградки работы скульптора Николая Андреева (автора «сидячего» Гоголя). На памятнике надпись: «Здесь погребено тело Саввы Тимофеевича Морозова. 1861–1905». За ней, к слову, скрывается загадка. Официально Савва Морозов родился 3 февраля 1862 года — так он значится в московских метрических книгах. Но хоронила его мать, а она вряд ли могла ошибиться в дате рождения. Покровитель искусств и щедрый кредитор русской революции застрелился в Каннах — семья считала, что он был убит, и грешила на оставшихся без финансирования большевиков. Так или иначе, тогдашние московские власти опасались, что на похоронах прозвучат речи «противоправительственного содержания». Попечителей Рогожского кладбища даже вызывали куда следует на разговор. Однако по старообрядческому обычаю надгробных речей не произносят, и традиция не была нарушена. Рядом с Морозовыми — кованая часовня потомков купца Макара Васильевича Соловьева, владевшего целым кварталом шерстомоечных заведений в Белгороде. Сразу за Соловьевыми были похоронены купцы Рябушинские, но от их усыпальницы остался лишь фундамент ограды. Место занято памятниками советской поры, например Якова Зака (1905–1971) — коллекционера, собиравшего гравюры, эстампы и литографии, связанные с именем Пушкина. Чуть дальше на той же линии — кенотаф «фарфорового короля» Матвея Сидоровича Кузнецова (1846–1911). Родовая часовня тоже была разрушена. Всего на Рогожском сохранилось около 40 исторических захоронений, но почти все они без крестов. Можно сказать, что кладбище пострадало от пристрастия к гигантомании: купеческие надгробия были так богаты, а кресты так высоки, что советская власть реквизировала мрамор для облицовки станций метро и других нужд социализма. Говорят даже, что сохранились некрополи только тех семей, которые оставались в Москве и чуть ли не дежурили на Рогожке. В 2005-м на выставке в Историческом музее, посвященной столетию распечатания алтарей рогожских храмов, показали карту кладбища 1886 года. География разрушенных захоронений пока не восстановлена. Случаются даже конфузы, как с могилой Козьмы Терентьевича Солдатенкова — фабриканта, коллекционера и благотворителя, одна Боткинская больница чего стоит. В 1918-м некрополь семьи разорили, с годами он был полностью утрачен. Несколько лет назад имя Солдатенкова было присвоено бульвару в Кунцево — недалеко от места, где сохранилась его усадьба. И тогда же «где-то на кладбище» будто бы нашли именной гранитный крест Козьмы Терентьевича. Приделали к нему керамофото для наглядности (вообще-то старообрядцы портретов на памятниках не признают) и установили на чужом участке. Правда, с тех пор то табличку украдут, то фото. Но если повернуть направо с главной аллеи по указателю «4», то по левой стороне крест можно разглядеть. Но лучше пройти между усыпальницами Морозовых и Соловьевых, чтобы просто погулять и поразглядывать. Как всякое старое и не центральное, кладбище густо населено, далеко не к каждой могиле можно подойти. Многие из них заброшены. Но где еще увидишь зажатый между двумя советскими памятниками саркофаг начала прошлого века с общей на всех скамеечкой? Не доходя до западной стены кладбища одного поворота, поворачиваю налево, чтобы увидеть впереди поклонный крест. Его установили в 2017-м в память о старообрядцах, которые лежат на кладбище, но чьи могилы не сохранились. Почти у подножия — одно из древнейших местных захоронений, Прокопия Дмитриевича Шелапутина (1777–1828), который был городским головой во время войны 1812 года. К слову, когда Наполеон занял город, старообрядцы закопали свои богатства именно на кладбище, а французам объявили, что это они похоронили жертв начавшейся эпидемии. В той же ограде лежит Павел Григорьевич Шелапутин, на чьи деньги были построены гимназия, несколько училищ и даже пара институтов. Когда речь заходила о дорогой покупке, москвичи сокрушались: «Я еще не сделался Шелапутиным». Если пройти дальше на юг, в сторону входа, нельзя пропустить высоченный обелиск в некрополе хлеботорговцев Рахмановых. Судя по всему, послереволюционные памятники были утрачены, оттого рядом с саркофагами россыпь восьмиконечных металлических крестов, выкрашенных желтой краской. Идя вдоль кладбищенской стены, выходящей на Старообрядческую улицу (в прошлом — проезд Войтовича), справа вы наткнетесь на раскрашенный в радужные цвета железный крест без имени. Это ориентир, который поможет обнаружить надгробие Федора Яковлевича Храпунова-Нового, сына известного фарфорового фабриканта. На первый взгляд это рядовой по местным меркам саркофаг, но у него под боком притулился совсем не типичный гробик розового мрамора, где лежит его племянница. Выбито: «Клавдия Андреевна Храпунова-Новая, безвинно погибшая в Москве от рук жестокаго убийца 27 октября 1906 г в 10 ч утра на 20 году своей жизни». Проживала она в Богородском крае, где стоял фарфорово-фаянсовый завод семьи, и, несмотря на юность, была жертвовательницей Елизаветинского благотворительного общества. С этой могилой причудливым образом рифмуется уже советское захоронение: оно тоже девичье, и покойница тоже умерла не своей смертью. Семнадцатилетняя Виктория Беженцева по кличке Солнышко была спартаковской болельщицей и погибла 20 октября 1982-го в «Лужниках» после игры московского «Спартака» с голландским «Хаарлемом». Тогда слишком многое сошлось: и рано выпавший снег, и кризис в отношениях фанатов с милицией, и скопление зрителей в одном секторе, и забитый за 20 секунд до финального свистка гол. В результате под трибуной началась давка. Ходили слухи, что погибли 340 человек, по официальной версии — 66, но она была озвучена только в перестройку. Беженцева похоронена на другой стороне кладбища, у колледжа №26, и это ничем не примечательная могила. Но ее имя есть на памятнике «Погибшим на стадионах мира» в «Лужниках». Стоит вернуться на главную аллею, чтобы, оставив позади архиерейские могилы, обнаружить еще одно советское захоронение. Это заброшенный участок с невысоким памятником: «Сотрудникам Внешторга, погибшим при исполнении служебных обязанностей. От Министерства внешней торговли». Вокруг разбросаны уже почти нечитаемые плиты с разными фамилиями, но с одной датой смерти: 17.02.66. К сожалению, о том, где и что тогда случилось, узнать не удалось. Если пройти дальше, можно воочию оценить и утраченное величие местных памятников. Речь об огромном некрополе, над которым впечатляющий мраморный крест на не менее впечатляющей плите из розового гранита. Под ней похоронен купец 1-й гильдии Федор Татарников (1852–1912). Федор Васильевич торговал льняной продукцией, владел сетью транспортных контор, много в чем состоял и много где был попечителем. И род оставил огромный, у креста хоронят до сих пор и за участком очевидно ухаживают. Пожалуй, это чуть ли не единственный местный некрополь, который похож на воплощенные надежды тех, кто его закладывал. К слову, жил Татарников неподалеку: городская усадьба в стиле модерн в Большом Дровяном переулке, 13, сохранилась и в этом мае была передана Театру наций. На Рогожке похоронены художники, чьи имена мало кто помнит, но работы известны всем. Это классик советской открытки Иван Дергилев, автор плаката «Не болтай!» Нина Ватолина и автор растиражированной фотографии «Комбат» Макс Альперт. В этом году здесь похоронили диктора Светлану Жильцову. Но все эти сведения разве что для справки. Куда интереснее здесь просто бродить, чтобы наткнуться на объявление на одном из участков: «Родня, отзовитесь, собираю и делюсь историей семьи». Или подивиться на религиозную терпимость неких Боголюбовых, у которых на одном памятнике выбито больше десяти имен: рядом с одними указаны кресты, с другими — пятиконечные звезды. Если на выходе с кладбища завернуть направо, то наткнешься на могилу Ивана Елисеева, который как начштаба Черноморского флота отдал первый боевой приказ в истории ВОВ: в 2 часа ночи 22 июня 1941-го. Звание контр-адмирала ничуть не помешало ему найти вечный покой под родовым старообрядческим крестом. Где-то у ворот похоронена еще одна местная знаменитость — московская старица иеромонахиня Севастьяна, в миру Ольга Иосифовна Лещева (1878–1970). С 16 лет она жила на Рогожке во Всехсвятском единоверческом женском монастыре, после его закрытия посидела в Бутырке, а затем до самой смерти служила регентом в местной Никольской церкви. Говорят, Севастьяна обладала даром провидения — незадолго до войны предсказала будущее Георгию Жукову. Перед смертью она якобы предрекла, что на ее могиле будет такой крест, которого до того еще не было. И он действительно необычный, сваренный из цветных металлических труб. Я такой не нашла, а спросить было некого. В будний день на кладбище только и встретила, что пару женщин на могилах близких да компанию солидных мужчин, разливающих в память о сослуживце. Где еще насладиться тишиной, как не за Рогожской заставой? Фото: Юрий Феклистов

Прогулка по кладбищу Рогожское кладбище