«Московская интеллигенция опознает друг друга по виноватому взгляду» — режиссер Павел Лунгин
Режиссер Павел Лунгин больше тридцати лет дружил с Петром Мамоновым, снял его в «Такси-блюзе», «Острове» и «Царе», а теперь посвятил ему новую документальную картину «Четыре жизни Петра Мамонова». Следующий большой замысел режиссера — фильм-биография о Михаиле Лермонтове, которого сыграет рэпер Хаски. Лунгин убежден, что поэта должен играть поэт, а российский андерграунд по-прежнему способен порождать людей масштаба Мамонова.
Редактор «Москвич Mag» Петр Скопин, который несколько лет назад посещал занятия Лунгина на Высших курсах сценаристов и режиссеров, поговорил с ним об их общей с Хаски нелюбви к интернету, духовном преображении и эгоизме Петра Мамонова, о том, почему вышедший двадцать лет назад фильм «Остров» сегодня уже не произвел бы прежнего эффекта и как новое поколение интеллигентов пересобирает город.
Павел Семенович, вы знали Петра Мамонова больше тридцати лет. Бывает, что, снимая кино о хорошо знакомом человеке, вдруг понимаешь, что всю жизнь его толком не знал. У вас не возникало такого ощущения?
Такого ощущения у меня не было. Я его знал, и знал хорошо. Но главный вопрос, который возникает не только у меня, близко знавшего Мамонова, но и у людей, которые знали его издалека, действительно ли в нем произошло преображение. Действительно ли он из грешника превратился в глубоко верующего человека?
Я делал этот фильм почти два года и понял, что это действительно было преображение. Что оно было настоящим и что вера изменила его личность.
В вашем фильме о Мамонове почти не затронута его пятая жизнь — жизнь богемного персонажа. А ведь он был настоящим московским стилягой — выпускник английской спецшколы, завсегдатай вечеринок на Николиной Горе, носил твидовые пиджаки, курил трубку, собирал пластинки — их у него было около четырех тысяч… Почему эти моменты остались за кадром?
Коллекционирование пластинок — это одно, а богемная жизнь — немного другое. Я бы с удовольствием показал ее подробнее, но просто не было материалов. Мне кажется, самое характерное в его богемной жизни то, что у него никогда не было ни копейки и он ходил обедать по очереди к друзьям, как вспоминают его друзья в фильме.
Конечно, очень важным было знакомство Мамонова с Александром Липницким, одним из основателей и бас-гитаристом «Звуков Му». Может быть, об этом стоило рассказать больше. Вот Липницкий действительно вел богемную жизнь: всех знал, и его все знали, был очень общительным человеком. Его отчимом был Виктор Суходрев, известный правительственный переводчик, поэтому у Липницкого были самые разные пластинки, видеофильмы, магнитофоны — все это тогда было большой редкостью.
А Петя вообще не был богемным человеком в привычном смысле. Он либо пел, либо пил, либо занимался чем-то еще. Но я никогда не воспринимал его как человека, который просто проводит время в компаниях ради общения. Он не был тусовщиком.
Еще одна довольно неожиданная тема фильма — эгоизм Мамонова. Там прямо говорится о его звездной болезни, которая в конечном счете привела к распаду «Звуков Му». Насколько важной была эта черта его характера? И удалось ли ему в конце концов победить собственное эго?
В фильме есть замечательная фраза Ивана Охлобыстина о том, что большое «я» Мамонова съело его маленькое эгоистическое «я». В нем действительно как будто было два «я». Одно маленькое, эгоистическое, сосредоточенное на самом себе. А другое большое, обращенное к Богу, к чему-то общечеловеческому. И в результате это большое «я» поглотило маленькое, эгоистическое. Мне кажется, это очень важная мысль.
Вы познакомились с Мамоновым в совершенно другой Москве. Что из той жизни сегодня кажется вам невероятным? Не получилось ли так, что вместе с Мамоновым ушла целая порода людей?
Мне кажется, так и есть. Потому что это было другое время, а каждое время рождает своих героев. И Мамонов был не столько ярким представителем этого времени, сколько одним из его создателей. Он сам создавал это время — своим отношением к искусству, к личности, к жизни, к алкоголю, к собственному здоровью, ко всему.
На более сложном уровне он выражал чувство потерянности советского человека, который уже ушел из одного времени, но еще не пришел в другое. Это чувство растерянности, неуверенности и в то же время колоссальной энергии, которая тогда была, проходило через него.
Теперь вашим новым героем стал Хаски, который сыграет Лермонтова в биографическом фильме о поэте. Скажите, как заставить современного человека перевоплотиться в персонажа совершенно другой эпохи? Как вы готовите актера к такой трансформации?
Здесь слово «заставить» неправильное. Никто никого не заставляет. Есть такая старая китайская пословица: «даже в обычной луже может отразиться прекрасная луна». Причем луже не нужно ничего для этого делать — если луна есть на небе, ее отражение появится само. Так и с актером: важно, чтобы в нем было что-то, способное отразить сущность его героя. Для меня важно, чтобы исполнитель главной роли как-то перевоплотился, почувствовал, поймал эту луну в себе. Собственно говоря, это то, что я умею делать.
То есть в Хаски вы разглядели человека, способного поймать эту луну?
Я выбрал Хаски, потому что он сам художник. Мне кажется, только поэт может выразить сущность таланта другого поэта. Актер играет, а он как поэт может это воплотить и почувствовать. Наверное, это не очень профессиональный подход. Есть великие актеры, которые способны сыграть все что угодно. Но для меня поэт Лермонтов должен быть сыгран именно поэтом.
Так же было и с Мамоновым — он перевоплощался в героя, но оставался собой. Ему не надо было играть, он вел себя так, как этот человек, его герой, повел бы себя в реальной жизни. И ему даже не требовалось для этого никаких усилий. Возможность оставаться самим собой для меня — самое ценное.
Вы с Хаски люди разных поколений, к тому же он довольно далек от привычного вам музыкального круга. Как вы вообще обратили на него внимание?
Я случайно услышал одно его старое интервью. Хаски спросили в шутку, кого бы он убил, если бы мог. Он ответил: «Изобретателя интернета». И поскольку я бы тоже с удовольствием приложил к этому руку, меня поразило такое неожиданное совпадение взглядов. Я увидел в нем человека глубоко оригинального, который по-своему чувствует жизнь и живет в собственном мире.
Мы с ним познакомились, несколько раз поговорили, и выяснилось, что ко многим вещам относимся одинаково. Но пока мы еще не начали работать вместе. Одно дело — светский разговор, а совсем другое — такая тяжелая вещь, как создание образа и съемка фильма. Для этого нам еще предстоит по-настоящему узнать друг друга.
Двадцать лет назад ваш «Остров» стал настоящим культурным событием, причем далеко за пределами православной аудитории. Как вы думаете, если бы он вышел сегодня, произвел бы такой же эффект? Что за эти двадцать лет произошло с нашим обществом и его отношением к духовности?
Думаю, что такого эффекта он бы не произвел. Потому что тогда общество еще остро переживало чувство стыда. При переходе от Советского Союза к Российской Федерации каждый человек, может быть, делал что-то не то, что ему хотелось бы делать. Много думал о деньгах, пытался как-то вытянуть свою жизнь. Многие обманывали друг друга.
И возникало чувство, когда человеку хочется оглянуться и понять, а это я или уже не я. Можно ли вообще спастись? Мне кажется, что сейчас для нашего общества характерно какое-то отсутствие стыда. Поэтому не думаю, что «Остров» сегодня сработал бы так же. Ведь главное для героя этого фильма — огромное чувство стыда за предательство, за убийство. Этот жгучий стыд буквально сжигает его.
Может быть, потому что люди сегодня все больше примиряются с реальностью и все меньше пытаются ей противостоять? В отличие от героев ваших фильмов, которые часто не готовы идти на компромисс с окружающим миром.
Да, это тенденция нашего времени. И, к сожалению, не только России. Мне кажется, она общемировая. Может быть, здесь сыграл свою роль интернет, некоторое его бесстыдство. Привычка писать все что угодно и даже казаться хуже, чем ты есть, чтобы выглядеть интересным во зле. Это постепенно завоевывает все больше людей. Конечно, у интернета много положительных сторон, но и отрицательных не меньше.
Семь лет назад в интервью мне вы говорили, что российские режиссеры погрязли в самоцензуре. С тех пор мы уже перешли от самоцензуры к настоящей цензуре?
Ну, может быть, часть слова «само» теперь действительно можно взять в скобки.
А насколько вообще важен для художника цензор в собственной голове? Может ли цензура в каком-то смысле помогать искусству?
Это очень большой вопрос. Потому что в моменты цензуры тем не менее создавались великие художественные произведения. И в какой-то степени цензура помогает тебе нарастить мышцы, сказать что-то так, как кроме тебя никто не скажет.
Но в то же время это постоянное регулирование, когда ищут отдельные слова, фразы, что-то подчеркивают в книгах; это, конечно, неправильно.
Вы родились и выросли на Арбате, в знаменитой семье, в которой собирались писатели, поэты и актеры. Сегодня, возвращаясь в Москву после поездок и съемок, вы ощущаете, что живете в том же городе, что и в детстве, или это уже совершенно другая Москва?
Ну и я другой, и город другой, и время другое. Но тем не менее я все время возвращаюсь в квартиру, в которой родился. Поэтому для меня это какая-то непрерывная жизнь. Москва за тридцать лет прошла путь, который другие проходят за двести.
Ваша семья принадлежала к той самой старой московской интеллигенции с ее традициями и образом жизни. Многие еще называют ее коньячной. Существует ли еще московская интеллигенция как сообщество? Или она окончательно распалась на частные компании и эмигрантские соцсети?
Я принадлежал не к коньячной, прямо скажу, а скорее к водочной, так же как и Мамонов. (Смеется.) Сейчас той самой интеллигенции уже не существует. Тем не менее начинает появляться какая-то новая. Я вижу все больше поэтических клубов и вечеров, возникают десятки маленьких театров с залами на пятьдесят, на сто человек. То есть дети и внуки той самой московской интеллигенции начинают вырабатывать противоядие против массовой культуры.
В каком-то смысле так и появлялась советская интеллигенция. Была большая официальная культура, а была малая — журналов, кухонь, разговоров. Сейчас тоже возникает культура каких-то собраний по интересам. Этот процесс уже пошел. Пока еще робко, но тем не менее.
Приятно, что у вас не такое упадочное настроение, как у многих, и вы все-таки даете Москве шанс на культурное возрождение.
А как можно не давать, если мы живые, дышим, переживаем вдохновение, влюбляемся, видим красоту? Куда это все девается? Это так или иначе будет снова и снова возникать.
Сейчас принято говорить, что Москва невероятно похорошела за последние годы. Не кажется ли вам, что вместе с этим благоустройством из города вымылось что-то настоящее и живое?
Ну как сказать? Что-то выпало, но что-то и пришло. Помните, у Гашека в «Похождениях бравого солдата Швейка»: «Такого еще не бывало, чтобы ничего не бывало». Пустые места наших прежних дворов и дворовых компаний заполнились чем-то совсем иным. Там теперь играют в футбол совсем другие дети, живут другие люди. Есть своя жизнь, огромное количество людей, приехавших сюда из других мест. Весь этот мир перемешивается, весь этот мир живой. Пока мы живые — все живое.
Как вы думаете, существует ли вообще сегодня такое понятие, как московская традиция, московская интеллигентность? Кому, как не вам, задать этот вопрос.
Думаю, что сейчас нет. Иногда мы опознаем друг друга по виноватому взгляду и по какому-то желанию не первым войти в дверь, а уступить. Но, конечно, московская атмосфера очень изменилась. Она стала гораздо более агрессивной, огромное количество новых людей пришло в город, и теперь ценятся другие качества, чем раньше.
Какие московские места вам особенно дороги? Куда вы любили ходить раньше и где предпочитаете бывать сегодня?
У меня скорее остались теплые воспоминания о местах, куда я ходил раньше. А сейчас не могу выделить какое-то одно любимое место. Самое приятное в сегодняшней Москве для меня — огромное разнообразие хороших ресторанов.
Вы находитесь в прекрасной форме, продолжаете снимать, работать с молодыми актерами, ездить на фестивали. В чем секрет? Особенный режим, диета, спорт? Или принадлежность к той самой московской водочной интеллигенции, привыкшей себе ни в чем не отказывать?
Ну еще никому водка не помогала поддерживать хорошую форму. Нет, я просто начал немножко заниматься собой.
Есть ли у вас неосуществленные проекты, про которые вы думаете: «Если я этого не сделаю, будет обидно»?
Честно говоря, не знаю. Не буду врать. В ближайших планах фильм о Лермонтове, и пока все мои мысли сосредоточены на нем. Весь мир для меня словно сузился до этого проекта.
Фото: Мастерская Павла Лунгина, Геннадий Авраменко / «Окно в Европу»
