Московская красавица: Анна Ларина-Бухарина

«Милая, дорогая Аннушка, ненаглядная моя! Я пишу тебе уже накануне процесса и пишу тебе с определенной целью: что бы ты ни прочитала, что бы ты ни услышала, сколь бы ужасны ни были соответствующие вещи, что бы мне ни говорили, что бы я ни говорил — переживи все мужественно и спокойно. Ни на что не злобься. Помни о том, что великое дело СССР живет, и это главное, а личные судьбы — преходящи и мизерабельны по сравнению с этим. Тебя ждет огромное испытание. Умоляю тебя, родная моя, прими все меры, натяни все струны души, но не дай им лопнуть. И держи себя в руках: будь каменной, как статуя. До свидания, дорогая. Твой Колька». Это письмо Николай Бухарин написал жене 15 января 1938 года в ожидании суда. Ровно через два месяца его расстреляли. Анна Ларина узнала о последней воле мужа только спустя 54 года, когда письмо нашли в архивах. В друга отца и «любимца партии» Николая Бухарина она влюбилась еще девочкой. И долгие годы, как сама напишет, тянулась к предмету своего обожания «как растение к солнцу». В декабре 1932-го на 50-летии со дня смерти Дарвина в Колонном зале Дома союзов Бухарин познакомил Ларину с бывшим наркомом Анатолием Луначарским. Тот стал первым, кто назвал 18-летнюю девушку по имени-отчеству. Он увлекался хиромантией и попросил посмотреть ее руку. А потом заметно помрачнел: «Анну Михайловну ждет страшная судьба!» В лагерях и ссылках Ларина провела 18 лет. У нее были разные следователи, но один приговор: член семьи изменника родины. У нее не осталось никаких свидетельств прежней жизни. Ни одной фотографии с Бухариным. Их много снимал его родственник, известный портретист Николай Свищов-Паола, но после ареста Николая Ивановича все эти снимки перепуганная семья уничтожила. Первое время в заключении «оставшейся радостью в этой жизни» Лариной служила совместная фотография с маленьким сыном. Но после расстрела его отца ее разорвал и затоптал сапогами лагерный надзиратель: «Ах ты, сука, щенка бухаринского с собой таскаешь?!» Сын Юрий вырос под другой фамилией в детском доме и не знал, кто его настоящие родители. Еще в 1960-е Ларина начала писать воспоминания — в стол, конечно. Они были напечатаны в 1988-м. После выходили и более пронзительные, и более искусные книги о схожем опыте. Анна Михайловна видела целью прежде всего рассказ о Бухарине. Впрочем, сама она пишет: «Моя жизнь протекала в среде людей, посвятивших себя целиком, без остатка, делу революции. Судьба большинства тех, кого я знала еще девочкой, оказалась поистине трагичной». Она осиротела во младенчестве: мать умерла от скоротечной чахотки. Анну удочерила родная тетка Елена Григорьевна. Но и ее, и ее мужа Юрия Ларина куда больше волновала революционная борьба. Потому первые годы жизни девочка провела у деда-адвоката в белорусском городке Горы-Горки. Он объяснял: «Твои мама с папой — социал-демократы. Они предпочитают сидеть по тюрьмам, бегать от ареста за границу, а не варить тебе кашу». Родители забрали дочь, только когда правительство переехало в Москву, в марте 1918-го. Впервые увидев отца, четырехлетняя Нюся испугалась. Михаил Александрович Лурье был инвалидом, страдал прогрессирующей атрофией мышц. Недуг рано дал о себе знать, что не помешало посвятить себя делу революции. А возможно, и поспособствовало: необыкновенная жизнедеятельность стала своеобразной компенсацией. Еще в 1904-м Михаил Александрович был выслан в Якутию на долгие восемь лет, письма оттуда в целях конспирации подписывал «Юрий Ларин». Под этим именем и вошел в историю. Из ссылки он бежал (товарищи унесли в большой плетеной корзине), эмигрировал, нелегально вернулся на родину, был неоднократно высылаем, как из России, так и из Европы. В период Гражданской войны Ларин занимал значимые должности, стал одним из главных идеологов «военного коммунизма». Был соавтором множества декретов, например о восьмичасовом рабочем дне. У него было много оригинальных идей. Скажем, Михаил Александрович был уверен в скором исчезновении денег. Ленин считал его способным, одна беда: «Фантазия есть качество величайшей ценности, но у тов. Ларина ее маленький избыток». Неудивительно, что начиная с 1923 года Михаил Александрович потерял какое бы то ни было влияние. Зато остался плодовитым публицистом по широкому кругу вопросов, от создания еврейских поселений в Крыму до женского алкоголизма. А сам о себе писал: «Я не нарком и не цекист — я просто Ларин коммунист». Нюся всегда была отцу компаньонкой и помощницей, будто старалась загладить вину за свой детский испуг. Похоже, что безоговорочная преданность была у нее в натуре. Ларин в свою очередь растил из дочери настоящую марксистку. Ее 10-летие должны были отмечать 27 января 1924-го. Но в этот день хоронили Ленина, и Михаил Александрович дочкино рождение отменил, будто это очередной декрет: «Теперь этот день — день траура навечно». В ЗАГСе на Петровке долго упирались, но Ларин добился, чтобы в метрическое свидетельство Анны Михайловны вписали другую дату — 27 мая, когда «природа пробуждается и все цветет». Нюся сопровождала отца на тех похоронах. А 7 ноября того же 1924-го даже стояла на трибуне Мавзолея. Она тогда получила нагоняй от Троцкого — он чуть ли не сорвал с нее повязанный поверх пальто пестрый шарфик. Где, дескать, красный галстук — символ пролитой крови рабочего класса? Ларин заступился: «Посмотрите, Лев Давыдович, какие красные банты в косах моей дочери, “крови” более чем достаточно». Оба рассмеялись. Михаил Александрович был маломобилен, поэтому собирались, как правило, в его квартире в «Метрополе», который тогда назывался Вторым Домом Советов. Нюся с детства крутилась под ногами. Позже она напишет, что воспитание в среде профессиональных революционеров пробудило в ней «ранний интерес к внутрипартийной жизни». Будущее покажет, что в этом была и практическая польза. В заключении ей, например, очень пригодится знание тюремной азбуки, которой научил приятель отца, народоволец Николай Морозов, больше 20 лет просидевший в Шлиссельбургской, а потом в Петропавловской крепости. Любимцем девочки был Николай Бухарин, друживший с Лариным со времен эмиграции. Анна Михайловна даже запомнила, что в день, когда увидела его впервые, мать водила ее в Художественный театр на «Синюю птицу». Ночью к родителям зашел Бухарин и разбудил ее, дернув за нос. «В тот момент я и поймала свою “синюю птицу”, — выспренно пишет Ларина в своей книжке. — Не сказочно-фантастическую, а земную, за которую заплатила дорогой ценой». В Бухарине ее привлекали живость характера, неуемная жизнерадостность и ребячливость. Он любил рассказывать о природе, хорошо рисовал, вообще с ним было интересно. Но главное — легко мог сделать стойку на голове или войти в комнату на руках. Нюся не воспринимала его взрослым, обращалась на «ты» и называла Николашей. Родителям пришлось смириться с такой фамильярностью, а Николай Иванович веселился. Как-то пришедший к Лариным Владимир Ленин сказал, что Бухарин — золотое дитя революции. Нюся поняла это буквально и заявила: «Неправда, Бухарин не из золота сделан, он живой!» А году в 1925-м девочка написала «Николаше-простокваше» стишок, заканчивавшийся словами «Видеть я тебя хочу. Без тебя всегда грущу». Отец одобрил и велел отнести Бухарину, благо тот тоже жил в «Метрополе», только на другом этаже. Нюся застеснялась, решила вручить письмо и сразу убежать, но перед заветной дверью встретила ближайшего друга Николая Ивановича Иосифа Сталина и, недолго думая, попросила того передать свое первое объяснение в любви. В 1927-м Бухарин переехал в Потешный дворец, где были квартиры. В Кремль пускали не всех, но он оформил для Анюты постоянный пропуск. Ларин их тесное общение приветствовал. Он переживал, что из-за инвалидности омрачает детство дочери, и радовался, что она бегает к Бухарину «в отхожий промысел». Конечно, тесную дружбу взрослого мужчины с посторонней девочкой одобряли далеко не все. Начать с того, что у Бухарина была родная дочь Светлана, которая не раз приставала к матери с вопросом: «Что это Нюська нашему папке на шею вешается?». Впервые Николай Иванович женился на своей двоюродной сестре Надежде Лукиной. Она преподавала, была редактором в «Малой советской энциклопедии». К несчастью, перенесенный грипп дал тяжелое прогрессирующее осложнение на позвоночник, и Лукина была практически обезножена. На допросе в 1938-м она показала, что брак с Бухариным продлился с 1911 по 1925 год. На деле все было драматичнее, с истериками, нервными припадками и чувством вины. Уже в начале 1920-х Николай Иванович сошелся с красавицей Эсфирь Гурвич. Они познакомились в ленинских Горках: Гурвич работала в «Правде» у Марии Ульяновой. Там же, в Горках, прошло детство совместной дочери Светланы, которая родилась в 1924-м. Бухариным отвели пару комнат в одном из флигелей. В 1928-м началось низвержение Николая Ивановича с партийных высот. Еще недавно он искренне клеймил сначала «новую», а потом «объединенную» оппозицию. Но когда так называемый левый уклон был разгромлен, пришла пора правого, лидерами которого считались Бухарин, Алексей Рыков и Михаил Томский. Они выступали за поддержку всех слоев крестьянства, против насилия при коллективизации, критиковали высокие темпы индустриализации, отстаивая пропорциональное развитие страны. Бухарина теперь называли не иначе как оппортунистом, изгнали из «Правды» и вывели из состава Политбюро. Эсфирь Исаевна тогда преподавала экономику в Институте красной профессуры. С началом партийной чистки ее обвинили в «примиренчестве к правым», в том, что «замазывала ошибки Бухарина». И зимой 1929-го в «Правде» появилось сообщение за подписью партийной ячейки института: Э. Гурвич «примиренчество к Бухарину изжила». По сути она публично отказалась от мужа. Это оправдывают заботой о дочери, желанием уберечь ее от возможных репрессий. Да и Бухарин, судя по всему, не посчитал разрыв предательством и долго еще пытался сойтись вновь. Но в 1930-м, когда Эсфирь Исаевна уехала на год в командировку в США, Николай Иванович явился в Горки проведать дочь с Аней Лариной. Мария Ильинична оскорбилась за Гурвич, все вылилось в непримиримую ссору. Хроникер семейной жизни Бухарина Эмма Гурвич пишет: «Мария Ильинична запретила Николаю Ивановичу появляться в Горках. Этот прискорбный промах лишил Николая Ивановича давней дружбы и заступничества Марии Ильиничны, за которой стояло, что бы там ни говорили, имя Ленина. Николай Иванович оказался в полной изоляции». В раннем детстве кто-то сделал Нюсе комплимент, она запомнила и часто повторяла: «Один глаз как морье, другой как небо». Вокруг потешались. Но пришла пора, когда Бухарин заметил: «Ты как-то незаметно выросла, и глаза твои уже не разные, а оба как “морье”». Летом 1930-го, когда оба оказались в Крыму, Николай Иванович решился на объяснение. Как настоящий теоретик, сделал это довольно витиевато, взяв в посредники модернистский роман Кнута Гамсуна «Виктория». Прочитал Анне несколько отрывков, например о мужчине, который облил свое лицо кислотой, когда его жена превратилась в безобразную старуху. И совершенно смутил вопросом, могла бы она полюбить прокаженного. Зато Ларина на всю жизнь запомнила, что в тот решительный день на ней было голубое ситцевое платье с каймой из белых ромашек. Они потом разругались по дурацкому поводу, но на несколько лет. Уже 17-летняя Нюся училась на рабфаке, готовилась к поступлению в Планово-экономический институт. И совместному походу в театр предпочла «бригадные» занятия по политэкономии. Бухарин страшно оскорбился и прервал всяческое общение, даже заболел. Еще и потому, что ревновал девушку к ее однокашнику Жене, сыну своего друга юности, бывшего наркома финансов Григория Сокольникова. Отныне если Бухарин и заходил к Лариным, то только когда Нюси не было дома. Но трагедии из расставания не делали оба, продолжали жить полнокровно. Анна Михайловна действительно закрутила с Сокольниковым. А Бухарин продолжил отношения с Александрой Травиной, с которой познакомился, оказавшись в поезде в одном купе. В какой-то момент Травина призналась, что знакомство было не случайным, она из ОГПУ, но Николая Ивановича это «ни капли не смущало». Он писал Сталину о своих женщинах: «Все были хорошими, умными и были привязаны ко мне до чудовищности…» В начале 1932-го умер Михаил Ларин. Он до последнего поощрял отношения дочери с Бухариным. Причем больше беспокоился о друге. Он, мол, такой тонкий и эмоциональный, что, если чувства Анны несерьезны, она должна отойти. А перед смертью сказал: «Интересней прожить с Николаем Ивановичем десять лет, чем с другим всю жизнь». Ларина сочла эти слова благословением. О том, что им с Бухариным отпущено всего несколько лет, она не подозревала. Все решилось 27 января 1934-го, в день 20-летия Анны Михайловны. Она спешила домой после лекции «Сталин — Ленин сегодня», Николай Иванович возвращался из Большого театра с заседания XVII съезда. Столкнулись у Дома союзов. И в тот же день Бухарин остался у Лариных на правах мужа. Сам он жил все в том же Потешном дворце, только уже в другой квартире: поменялся со Сталиным. Тот не хотел оставаться там, где в 1932-м застрелилась жена Надежда Аллилуева. По другой версии, старая квартира выходила окнами на стену в Александровском саду, и Сталин опасался, что за деревьями может спрятаться снайпер. К слову, когда в квартире поселилась Анна Михайловна, Сталин звонил: «Николай, я тебя поздравляю! Ты и в этом меня переплюнул». В чем? «Хорошая жена, красивая жена, молодая — моложе моей Нади!» Странное замечание, учитывая, что Аллилуевой два года как не было в живых. На следствии Ларину обвиняли, что ее брак — фикция, на самом деле она по поручению Бухарина раскалывала комсомол, создавала молодежную организацию «правых уклонистов». Анна Михайловна за словом в карман не лезла, говорила, что думает. И тогда нашлась: «Как же я, молодая девушка, могла не любить, если он был любимцем партии — сам Ленин так говорил?» Искаженным эхом тех наветов звучат сегодняшние комментарии из интернета: «Не верю, что умная светская девушка, звезда золотой молодежи, вот так вот полюбила уже старого для нее, сломленного Бухарина, который не был сердцеедом, не обладал какими-то благами и деньгами». Говорить о житейских благах и правда не приходилось. От зарплаты ответсека «Известий» Николай Иванович отказался, гонорары перечислял в фонд партии. Жили на зарплату Академии наук. При этом семейная лодка была перенаселена. С молодоженами жил не только отец Бухарина, но и его первая жена, которая к началу 1930-х совсем не могла обходиться без посторонней помощи. Обстановка в квартире казенная, из ценного только огромная библиотека. На стенах живопись хозяина (в 1935-м его работы выставлялись в Третьяковке). Все было уставлено охотничьими трофеями, прежде всего птичьими чучелами. Спустя годы, в 1992-м, Ларину приводили в Кремль. Помещение, в котором она когда-то жила, было давно перестроено для офисных нужд. Она ничем не выдавала своих эмоций, но когда спросили: «Тяжело, Анна Михайловна?» ответила неожиданно жестко: «А что, думаете, легко?» До поры до времени сыплющиеся на голову Бухарина беды искупались его жизнелюбием. В августе 1935-го они с Лариной путешествовали по Сибири. Она оканчивала институт, писала диплом о Кузнецком металлургическом комбинате, Николай Иванович хотел познакомить с его директором. Через год свидетельствующие против Бухарина будут давать показания: та поездка, дескать, имела целью провоцирование кулацких восстаний и отделение Сибири от СССР. А еще Анна Михайловна успела съездить к мужу в Париж, куда того откомандировали для покупки архива Карла Маркса и Фридриха Энгельса. Она, правда, была на сносях, но они целовались на Монмартре как завзятые французы. В мае 1936-го родился сын Юрий. Николай Иванович работал над новой Конституцией, а в августе уехал на Памир: всегда мечтал поохотиться в горах. Анна Михайловна с младенцем остались в Сходне, где были дачи «Известий». Беда обрушилась стремительно. Уже 19 августа 1936 года начался процесс «Антисоветского объединенного троцкистско-зиновьевского центра», основными обвиняемыми были Григорий Зиновьев и Лев Каменев. Ларина верила, что они повинны в тайном заговоре против Сталина. Но когда зазвучали фамилии Бухарина, Рыкова и Томского, у нее пропало молоко. Если верить ее книге, сразу была убеждена: «Николай жить не будет, его обязательно расстреляют». Бухарин вернулся в Москву, безуспешно пытался дозвониться до Сталина, но тот, очевидно, играл с ним как кошка с мышкой. Первое время еще пытался работать, но быстро впал в отчаяние. Следующие полгода Анна Михайловна называла самыми страшными в своей жизни. Бухарина приглашали на очные ставки и засыпали стенограммами данных против него показаний. Ларина все время была рядом, лишь изредка отлучаясь к младенцу. К концу 1936 года квартира превратилась в «тюремную камеру внутри Кремля». Перед февральско-мартовским Пленумом 1937-го Бухарин объявил «смертельную» голодовку. Попрощался с родными. Когда попросил глоток воды, Анна Михайловна выжала туда пару капель апельсина. Стакан отлетел в угол: «Я партию обманывать не стану!» На Пленум он все же пошел, по требованию Сталина извинился за голодовку. Ларина считала это ошибкой и следствием «поразительной душевной тонкости» мужа, его «болезненно истонченной» нервной организации. Никто так не рыдал на похоронах Ленина, при известии о самоубийстве Михаила Томского у него выступили чуть ли не кровавые слезы. Когда Бухарина вызвали на Пленум 27 февраля, оба понимали, что расстаются навсегда. Николай Иванович в очередной раз просил у жены прощения за ее загубленную жизнь, велел бороться за его оправдание и воспитать сына большевиком. Незадолго до этого, предчувствуя неминуемый арест, он написал письмо в ЦК, в котором настаивал на своей невиновности и давал оценку происходящему. Это письмо к «Будущему поколению руководителей партии» он порвал, но взял с жены обещание, что она выучит его наизусть. Ларина простилась с мужем напутствием: «Смотри, не налги на себя, Николай!». Больше они не виделись. О том, что произошло в тот день, она узнает только в лагере от осужденных жен делегатов того Пленума. Специальная комиссия постановила: «Из ЦК вывести, из партии исключить, арестовать, следствие продолжить». Из зала заседаний Бухарина и Рыкова увели под конвоем. Газеты называли Бухарина убийцей, бешеным псом фашизма, изменником, презренным наймитом, приписывали даже падеж скота. Осиротевшую семью сразу переселили из Кремля в Дом правительства у Каменного моста, к тому времени уже наполовину опустошенный арестами. Платить за квартиру было нечем. Дом находился в ведении ЦИКа, Анна Михайловна написала Калинину: «Михаил Иванович! Фашистская разведка не обеспечила материально своего наймита Бухарина — платить за квартиру не имею возможности, посылаю Вам неоплаченный счет». Больше счетов не предъявляли. В июне Лариной вручили постановление об отправке в ссылку на пять лет. Город можно было выбирать из предложенных, она предпочла Астрахань. Из дома взяла кожаный чемодан, который Бухарин привез из Лондона, где был на конгрессе науки и техники. Анна Михайловна его сохранила: исцарапанный и пожухлый, со следами раздавленных клопов внутри, он был единственной вещью Николая Ивановича, которую удалось сберечь. В астраханском поезде Ларина увидела молодую женщину явно из «своих», но не решилась ей назваться, представилась как «жена Николая Ивановича». Имя и отчество Бухарина были так же популярны, как и фамилия, и ответ последовал незамедлительно: «А я — Михаила Николаевича». И это имя было на слуху. Тухачевский. Уже в сентябре 1937-го все ссыльные жены были арестованы. Анна Михайловна получила приговор: восемь лет исправительно-трудовых лагерей как «член семьи изменников родины». В Томском лагере ее нагнал процесс над Бухариным. Газеты были недоступны, но в марте 1938-го сделали исключение: «Почитайте, почитайте, кто вы есть!». Ларина год ждала этого суда, хотя для нее муж был расстрелян уже в день ареста. Но теплилась слабая надежда, что «Бухарин уйдет из жизни гордо». Он сознался во всем. Это было настолько чудовищно, что Анна Михайловна засомневалась: действительно ли он сам был на процессе, а не подставное лицо в гриме? Той же весной ее перевезли в Новосибирск, где было новое следствие, уже по обвинению в организации контрреволюционного союза молодежи. В те дни она писала наркому НКВД СССР Николаю Ежову: «Мне неоднократно грозили расстрелом. В условиях сырого подвала я обречена на медленную смерть. Прошу облегчить мои страдания; легче пережить свою гибель мгновенно, чем погибать постепенно. Расстреляйте меня, я жить не хочу!». В декабре 1938-го в лагере Антибес под Мариинском Анну Михайловну действительно водили на расстрел. К тому моменту уже арестовали ее мать, в единственной посылке, которую та успела прислать, была старая пыжиковая ушанка. Когда-то она принадлежала Сталину, но в 1929-м, после конференции аграрников-марксистов, они с Лариным случайно поменялись. Так что на расстрел Анну Михайловну водили в сталинской шапке. К счастью, он оказался постановкой. Потом была Москва, два года во внутренней тюрьме на Лубянке. Ларину допрашивал сам нарком НКВД Берия. Ласково журил, радушно угощал. Они были знакомы, Нюся с родителями ездили в Тифлис, когда он был начальником ГПУ Грузии. И даже выпивал за «прелестную дочь» товарища Ларина. Перед отправкой в лагерь ее перевели в Бутырку, где сокамерница Наталья Сац называла Анну Михайловну Ларкина-Бухаркина. Наконец, Яйский лагерь, каторжный лагерь Искитим. По истечении восьми лет, обозначенных в приговоре, Анну Михайловну было выпустили, она даже устроилась вольнонаемным экономистом в Ново-Ивановском отделении Сиблага. Но в 1947‐м ее повторно арестовали и дали пять лет ссылки, в 1952‐м добавили еще пять. Де-факто ссылка больше походила на бессрочную. Еще в лагере Ларина познакомилась с Федором Дмитриевичем Фадеевым, который стал ее вторым мужем. Он тоже был «контриком», то есть политическим. А до ареста возглавлял агропроизводственный отдел наркомата совхозов Казахстана. После освобождения Фадеев остался в Сибири — ради семьи. Старался найти работу по месту ссылки Анны Михайловны. Но только приступал, как либо его арестовывали под разными предлогами, либо ее отправляли в другое место. Так или иначе, в 1946-м родилась дочка Надя, в 1949-м — сын Миша. Детей обзывали бухаркиными шпиенами, но Ларина по завету Бухарина воспитывала из них большевиков. Запомнился эпизод, когда у маленького Миши спросили, кто ел манную кашу с малиновым вареньем. Имелся в виду, конечно, Буратино. Но мальчик был иного мнения: «Наверное, Ленин». Своего первенца Ларина в последний раз видела, когда тому было десять месяцев. Она знала, что после ареста бабушки Елены Григорьевны мальчик попал в детдом. И что его выцарапала оттуда ее тетка Ида Григорьевна, бывшая замужем за инженером-гидротехником Борисом Гусманом. Они жили по месту его работы в Сталинграде, и когда Гусманов тоже арестовали, уже 10-летний мальчик угодил в детдом в Средней Ахтубе. Впоследствии он решительно противился, когда его называли героем трагедии. В его детстве не было ужасов, была «одиссея перемещений из одних любящих рук в другие». Мальчик рос под именем Юрий Борисович Гусман и считал приемных родителей родными. Хотя намеки были. Так, однажды он услышал от врача детдома: «Мы получили письма от твоих двух мам. Какая из них настоящая?». Какие-то ответы начали приходить, когда Юрий уже был студентом Новочеркасского гидромелиоративного института. А летом 1956-го он приехал в поселок Тисуль Кемеровской области — последнее место ссылки Анны Михайловны. К встрече с сыном Ларина подготовилась: запаслась вырезками из газет о «культе личности Сталина», захватила брошюру с завещанием Ленина «Письмо к съезду». Но волновалась так, что на железнодорожной станции упала в обморок. Юрий сам к ней подбежал. «Как он меня угадал — не знаю, — вспоминала Анна Михайловна. — Я вглядывалась в его лицо, искала знакомые родные черты. Как только он заговорил, у меня сердце защемило: тембр голоса, жестикуляция, выражение глаз — точно отцовские. Вот как бывает, Юрочка!..» Конечно, больше всего молодого человека интересовало, кто его отец. Мать страшилась реакции: «Все думала, назову фамилию, а он мне в ответ: “Так это тот самый — враг народа Бухарин”». Она рассказала лишь, что отец был видным политическим деятелем, упомянула, что деда звали Иван Гаврилович. Юрий сам сообразил, кто такой этот Иванович. В 1957-м Лариной выдали паспорт. В том же году у ее мужа случился инсульт. Он восстановился, и, когда стало возможно, решили ехать в Москву, где жила его родня. Осенью 1959-го Фадеев умер в Боткинской больнице. К этому времени Анна Михайловна уже была реабилитирована. Первая жена Бухарина имела куда больший вес, чем Ларина. Надежда Лукина писала письма в защиту Николая Ивановича на имя Сталина и отправила ему свой партбилет в знак протеста. Когда за ней пришли в 1938-м, она выпила яд. Спасли, поместили в Бутырку. «Открывается дверь, и двое конвоиров втаскивают женщину, — вспоминала сокамерница, бывший работник Коминтерна Вильгельмина Славутская. — Сама передвигаться она не могла. Бросили ее на пол и ушли. Мы к ней подбежали. Видим: глаза, полные ужаса, отчаяния, и она нам кричит: “Они разбили мой корсет”. Я не поняла, спросила: “Какой корсет?” “Гипсовый, — кричит, — я не могу без него двигаться”». В тот же день Надежда Михайловна объявила голодовку, ее кормили насильно, на допросы доставляли на носилках. И весной 1940-го расстреляли. Когда после ареста Бухарина от Лариной потребовали публично отречься от мужа, она отшатнулась. Вторая жена на это пошла. Но лишь отсрочила свой арест. Эсфирь Гурвич и ее дочь взяли уже после войны, в 1949-м. Мать угодила в лагерь строгого режима в Тайшете, Светлана была выслана на пять лет в Новосибирскую область. В обвинении Особого Совещания МГБ СССР сказано: «Достаточно обличается в том, что является дочерью Бухарина». Светлана Николаевна была историком, занималась рабочим движением во Франции первой половины ХХ века. Подростком ей пришлось не только сменить фамилию, но пережить всю кампанию против отца, когда ей чуть ли не плевали в лицо. Это привело к хронической неустойчивости нервной системы. Сигурд Шмидт написал о ней книгу, которую назвал «Зажатая жизнь». К счастью, Анна Михайловна была абсолютно самодостаточна. Ни лагерь, ни ссылка никак не повлияли на ее уверенность в себе, на жизнестойкость. То, что вдова и сын Бухарина живы, стало событием, с ними все хотели познакомиться. Солженицын расспрашивал Анну Михайловну о ее опыте лагерной и ссыльной жизни (но потом все «ужасно переврал», выставил Бухарина не в лучшем свете). Случались и совсем неожиданные знакомства — с Лариной встречалась народная артистка СССР, четырежды лауреат Сталинской премии Вера Марецкая. Ее братья, последователи Бухарина, были осуждены и расстреляны в 1937-м. Едва появилась возможность, в 1961-м Анна Михайловна передала в ЦК КПСС выученное наизусть политическое завещание мужа. И все силы бросила на его реабилитацию и восстановление в партии. В Комитете партийного контроля, где пересматривались большевистские процессы, ее заверили, что этот вопрос уже решенный. И действительно, Анне Михайловне шли навстречу. Она добилась квартиры на «Академической», которую выделил лично член Политбюро ЦК, зампред правительства Анастас Микоян. Когда-то именно он возглавлял комиссию, по решению которой был арестован Бухарин. Ларина смогла перетащить в Москву старшего сына. А когда у него открылся туберкулез — устроить в клинику Лечебно-санитарного управления Кремля. Если было нужно для дела, в ход шли как старые связи в высших сферах, так и лагерные знакомства. Юрию удалось переменить участь, он стал художником. После Строгановки преподавал в художественном училище 1905 года. Когда над ним нависла угроза увольнения, просил помощи у сидевшей с Анной Михайловной секретарши Михаила Кольцова Софьи Прокофьевой. Та связала с братом Кольцова Борисом Ефимовым, секретарем Союза художников СССР. Он позвонил в училище и отвел угрозу. Ларина настояла, чтобы старший сын взял ее фамилию. Он тоже боролся за реабилитацию отца. Писал запрос в Верховный суд, а после отказа «от отчаяния» — в ЦК Компартии Италии. Это послание перепечатали по миру, в те дни Анна Михайловна звонила ему по несколько раз на дню: «О тебе опять говорили по радио, я за тебя боюсь». Отношения матери и сына складывались непросто. Ларина вообще была строга, скажем, запретила дочке позировать Илье Глазунову. Тот приглашал, но Анна Михайловна подозревала его в связи с органами. Она ни в коем случае не была беспристрастна, напротив, предвзята и довольно резка. Но в отличие от многих не взывала к мести. Уже в начале 1990-х согласилась встретиться с дочерью следователя, который допрашивал Бухарина на Лубянке, а позже и сам был расстрелян. Сразу ее успокоила: «Они оба были жертвы». При Хрущеве формальной реабилитации Бухарина так и не произошло. Это сделал только Михаил Горбачев, чуть ли не в телевизионном эфире. А в феврале 1988-го приговор Бухарину был отменен на Пленуме Верховного суда СССР. Дело прекратили за отсутствием состава преступления. Но не менее долгожданным для Лариной стало его восстановление в партии, которое случилось в июне того же года. Тогда, в 1988-м, произошел настоящий «бухаринский бум» — на осень как раз пришлось его столетие. Маятник качнулся в другую сторону и тоже на полную амплитуду. Из злостного врага народа Бухарин превратился в одного из величайших героев и подлинного наследника Ленина. Ему были посвящены годовая выставка в Музее Революции, несколько художественных фильмов и романов, продавали даже значки с его портретом. В конце 1988-го в журнале «Знамя» с тиражом полмиллиона вышли воспоминания Лариной «Незабываемое». Резонанс был огромным. Анна Михайловна стала чуть ли не самой известной вдовой Советского Союза. Кстати, она тогда переехала в квартал у метро «Новые Черемушки», который построили для партийной элиты, а местные окрестили Царским селом. Падкий на злободневность Евгений Евтушенко посвятил Лариной поэму. Назвал советской декабристкой и «воплощенной в женском образе памятью нации»: …двадцатилетняя Анечка — ангел времени черного, книг своего мужа еще не успев прочесть, вышла не за увенчанного — а полуразоблаченного, вышла за обреченного, и это ей делает честь. Анна Михайловна удивлялась своей известности: «Не могу поверить, что старая зека в 74 года стала звездой!» Она выступала с лекциями о Бухарине, в том числе за границей, стала сопредседателем фонда его имени. Умерла в 1996-м. Спустя четыре года американцы сняли документальный фильм с остроумным названием «Вдова революции». В нем Юрий Ларин вспоминает последние годы жизни матери: «Я был так горд за нее. Она так долго была унижена. А теперь она была так величественна». Редактором «Знамени», которая работала с Анной Михайловной, была писательница Елена Холмогорова. Она вспоминает, как они встретились: «Я читала, что Ларина была красавицей, видела ее молодые фотографии. Сейчас передо мной была седая женщина, может быть, даже выглядящая старше своих семидесяти четырех, с лицом, о каких говорят “печеное яблоко” — маленького роста, суховатая. А вот тут я не откажу себе в штампе: таких ясных, распахнутых голубых глаз я, пожалуй, не видела никогда». У редактора и автора сложились доверительные отношения. Настолько, что когда после журнальной публикации у «Незабываемого» появился издатель, Ларина поставила условие: согласна работать только с Холмогоровой. Конечно, в издательстве не обрадовались, там были свои редакторы. Понимая это, Елена Сергеевна, отправляясь в издательство, не рассчитывала на теплый прием. Однако ее встретили с распростертыми объятиями — от Анны Михайловны там уже мечтали избавиться. Оказалось, что накануне к ней ездил главный редактор с договором. Ларина потребовала у него разъяснения каждого пункта. На третьем часу разбирательства главред не выдержал: «Анна Михайловна, это же чистые формальности!» Она подняла на него свои голубые глаза: «Я подписывала протоколы допросов. Пока не пойму — не дождетесь». Она выполнила последнюю волю мужа. Сама призналась в одном из писем: «Что касается меня, то я, очевидно, твердокаменная». Фото: книга Анна Ларина-Бухарина «Незабываемое»/Москва, «Варгиус», 2002, Валерий Писигин/pisigin.ru