Московская красавица: Ника Турбина
Вечером 11 мая 2002 года тишину одного из дворов в районе «Октябрьского Поля» нарушил женский крик: «Саша, я сейчас упаду! Помоги! Саша, я сорвусь!» На карнизе пятого этажа, вцепившись в него руками, висела девушка. Под окнами кинулись расстилать куртки, кто-то тащил из машины одеяло. Не успели. Скорая забрала пострадавшую уже с земли, вечером того же дня она умерла.
Это была Ника Турбина, «чудо-девочка» Никуша, когда-то вся страна дивилась ее взрослым стихам. Турбина погибла в 27, когда уже давно не писала стихов. И этой смерти, кажется, никто не удивился. Все, кто ее знал, уверены, что трагедию было не предотвратить. О самоубийстве речь не шла — дело в обреченности. Всю свою взрослую жизнь Турбина самыми разными способами себя гробила. Не смогла справиться с забвением, нищетой, одиночеством, в конце концов, сама с собой. Еще в 8 лет предсказывала: «Дождь, ночь, разбитое окно. / И осколки стекла / Застряли в воздухе, / Как листья, / Не подхваченные ветром. / Вдруг — звон… / Точно так же / Обрывается жизнь человека».
Началась эта история 6 марта 1983 года, когда «Комсомольская правда» напечатала большую подборку стихов восьмилетней жительницы Ялты. Они казались «взрослыми», были исполнены трагизма и совершенно недетским мироощущением. Вундеркинды всегда завораживали публику, и девочку с густой челкой и не по-детски скорбным взглядом буквально оглушили славой. Ей умилялись и восхищались, называли богиней Никой, прообразом человека будущего и пришельцем из космоса.
Конечно, находились и те, кто пожимал плечами: очередной вундеркинд, не таких видали, поглядим, что вырастет. Да и сама ли она пишет, похоже на мистификацию. Тем более что Турбина оказалась внучкой профессионального литератора. Фронтовик Анатолий Никаноркин был хирургом по профессии и автором 16 книг стихов и прозы. Одно время он даже возглавлял Крымское отделение Союза писателей. В Ялте работал Дом творчества литераторов, со многими Анатолий Игнатьевич был накоротке. Так что в квартире на Садовой улице часто бывали знаменитости, от Александра Твардовского до Евгения Рейна. На случай, если хозяев не было дома, столичные гости знали: ключ под ковриком.
В отличие от беспартийного Никаноркина его жена Людмила Карпова была деятельна и амбициозна и прошла в гостинице «Ялта» путь от горничной до заведующей бюро обслуживания и члена партбюро. Очевидно, что она была выездной, и это пригодится в будущем: именно бабушка сопровождала внучку в заграничных вояжах. Ника называла Людмилу Владимировну законченной интеллектуалкой и осколком интеллигенции: она материлась как сапожник, но слова «мужик» или «баба» не произнесла бы под страхом смерти. Именно Карпова в один прекрасный день попросила постояльца «Ялты» Юлиана Семенова прочесть стихи маленькой внучки. А уже он передал их в газету.
Единственная дочь Никаноркиных Майя обладала очевидным талантом художника. Собиралась поступать в архитектурный и пару лет провела в Москве, где подмастерила Эрнсту Неизвестному. Жила она у вдовы друга отца, поэта Владимира Луговского — в честь ее домашнего имени Майю и назвали. Это важно: Луговская ввела девушку в свой круг, познакомила с соседями по дому в Лаврушинском переулке, водила в Центральный дом литераторов. Павел Антокольский обращался к вдове в экспромте: «Посмотри и удивляйся, / Что это все значит. / Жизнь твою, наверно, Майка / Всю переиначит». Этого не случилось. Зато выяснилось, что чуткая к поэтическому слову и острая на язык Никаноркина не подготовительные курсы посещает, а кружит головы. Водит мужчин в квартиру в отсутствие хозяйки и даже таскает тайком ее наряды. Майя была с позором изгнана, а Москва осталась непокоренной.
Возможно, не подхвати мать Ники бациллу богемной жизни, ее судьба сложилась бы иначе. А она напоминает растянувшийся на десятилетия курортный роман, приятный и не обремененный обязательствами. Майя Анатольевна никогда нигде не работала. Вроде как была серьезно больна. Хотя могла зарабатывать гонорарами, ее рисунок домика Надсона был так хорош, что его тут же напечатали в местной газете. Но Никаноркина сочла такие подработки унизительными. Ее вспоминают как человека, который умел сверкать, но очень быстро затухал. И обвиняли в том, что любила присочинять, но это скорее от умения не замечать никаких проблем и жить в собственном мире. Дочь Ника родилась с дисплазией тазобедренных суставов и до года пролежала в гипсе. Когда пришло время снимать распорки, Майя Анатольевна так разнервничалась, что от страха сбежала к подружке в Симферополь.
Отца у Ники как будто не существовало. Мать уверяла, что дочь никогда им не интересовалась и наводила туман: «У Никуши не было отца. Она в яслях родилась». Хотя сама девочка еще года в четыре предлагала: «Давайте скажем, что моего папу посадили в тюрьму, тогда меня о нем не будут спрашивать».
На самом деле Турбина — это псевдоним. Отцом Ники был Георгий Алексеевич Торбин 1935 года рождения. В Ялте он работал солистом и режиссером оперной студии при Доме культуры медработников. Скучающая Майя Анатольевна сочла тамошнее общество себе достойным и даже пела в студийном хоре. А Торбин чем не жених? Высокий, статный, похож на известного певца Юрия Гуляева. В те годы он параллельно учился в консерватории в Ленинграде, и молодые поселились в тамошнем общежитии. Но уже через несколько месяцев Никаноркина сбежала в Ялту под крыло мамы. Мужем она не дорожила. Нике было 11 месяцев, когда он уехал в Куйбышев (Самару) готовить диплом и не вернулся. Какое-то время проработал режиссером в труппе местного театра оперы и балета, его спектакли с успехом гастролировали в Москве. Торбин считался талантливым, но, к несчастью, не умел держать удар, спился и не дожил до 60. Ника его никогда не видела.
Вообще мужчин в семье не жаловали. Если верить стихам Никаноркина, к внучке его не подпускали и ради нее выжили из кабинета в семиметровую комнатку, а когда Турбиной было 13, он и вовсе съехал и поселился в Доме творчества. Но с выросшей внучкой общался, в 1994-м она приезжала из Москвы на его похороны.
Мужчины были фактически выдворены, и легенда по имени Ника Турбина родилась силами двух женщин — мамы и бабушки. Они рассказывали, что девочка, с детства страдавшая от астмы, почти не могла спать и чуть ли не года в три начала лепетать в полузабытьи «какие-то страшные слова, похожие на стихи». Например, такие: «Алая луна, / Алая луна. / Загляни ко мне / В темное окно. / Алая луна, / В комнате черно. / Черная стена, / Черные дома. / Черные углы. Черная сама». По словам самой Ники, стихи приходили в виде звука: «Он пронзал меня от макушки до конца позвоночника, и силы мои удесятерялись». Наутро она буквально насильно надиктовывала их Майе Анатольевне.
Своего рода промоутером Турбиной стал Евгений Евтушенко. Он всячески ее превозносил, равнял с Мариной Цветаевой, выводил на сцены и инициировал первую поэтическую книгу «Черновик». Ника в ответ посвящала ему стихи: «Вы — поводырь, / а я — слепой старик». Домоправительница Евтушенко рассказывала, как впервые увидела 10-летнего поэта в Переделкино: «Она сидела в компании взрослых как равная, но видно было, что Ника гвоздь программы. Два часа ночи. Она устала, просто изнемогала, но никакого там “мама, я хочу спать” нет, она, как светская молодая дама, все принимала. После завтрака попросила бумагу и пошла писать стихи. И когда я спросила: “А где Ника?”, мама очень значительно сказала: “Работает”».
«Черновик» вышел в конце 1984-го и стал еще большей сенсацией, чем первая публикация. А вскоре появилась еще и записанная пластинка. Турбина читала стихи перед огромными залами, участвовала в XII Всемирном фестивале молодежи и студентов. Певица Елена Камбурова и композитор Владимир Дашкевич записали альбом на ее стихи. Семью заваливали письмами: «Ялта, Нике Турбиной». Особо впечатлительные разбивали палатки у панельки, в которой жили Никаноркины, и рвались в квартиру. Как-то в школе на перемене какой-то мужчина безумного вида умудрился отрезать у Ники прядь волос.
Такие фанфары снесли бы голову любому взрослому. Неудивительно, что в хоре почитателей звучали голоса тех, кто беспокоился о здоровье девочки и ее будущем. Евтушенко называл ребенка черновиком человека? Ой ли? Звучит как индульгенция, ведь черновик не жалко. Тогда, конечно, не было известно ни о том, что Нику поили седативными препаратами, иногда и перед выступлениями. Или что в моменты наивысшего возбуждения ее лет до 12 (!) успокаивала только детская соска. Обо всем этом родные Турбиной расскажут много позже. Но ее эмоциональная возбудимость, подвижная, несбалансированная психика были очевидны. Рассказывают, что перед каким-то поэтическим вечером Булат Окуджава, увидев Евгения Александровича с Турбиной, чуть ли не отказался выступать: не хотел участвовать в «убийстве ребенка». И даже сам Евтушенко писал в стихотворении «Восьмилетний поэт»: «Я боюсь за тебя, что ты хрустнешь, что дрогнешь. / Страшно мне, что вот-вот / раскаленной короны невидимый обруч / твою челку сожжет».
До поры до времени корона сидела крепко, сколько бы вокруг ни вздыхали: «Ее возят по домам отдыха за гонорар в 150 рублей. Добром это не кончится!» Позже Турбина признается, что ее демонстрировали как слона на веревочке, и ей это нравилось. «Черновик» был переведен на 12 языков. В 1985-м девочку пригласили в Италию на поэтический фестиваль «Поэты и Земля», где наградили «Большим Золотым львом Венеции». Иногда пишут, что до нее эту награду из советских поэтов получала лишь Анна Ахматова. Ерунда, конечно, Ахматова была лауреатом премии «Этна-Таорина». Но и среди лауреатов «Золотого льва» немало знаменитостей, например американец Роберт Крили. В Италии Нику представлял Евтушенко, у нее было 25 выступлений в восьми городах, газеты захлебывались, Турбина казалась совершенно счастливой. Правда, сохранилось и свидетельство Елены Камбуровой, которая сразу после поехала с ней отдохнуть: «Я думала, что это будет счастливое, радостное время после такого триумфа. И вдруг — потрясение: во время нашей первой же прогулки к морю я видела глубоко трагическое состояние этой маленькой девочки, она шла, падала на землю, рыдала, говорила, что ей страшно и невозможно жить в этом мире, он весь фальшивый. Никак нельзя было ожидать, что огромная радость и признание обернется таким страшным состоянием — это был комок нервов. Возможно, она предчувствовала трагичность своей судьбы».
В ноябре 1987-го живое воплощение превосходства советского строя вундеркинд Турбина летала в Америку, предваряя встречу генсека Михаила Горбачева и президента Рональда Рейгана. Но поездка была уже не так триумфальна. А вечер по возвращении в ялтинском театре имени Чехова оказался последним сольным выступлением. Ника была уверена, что ее итальянский приз из чистого золота. Чтобы убедиться, надпилила ему хвост. Статуэтка оказалась из гипса, и это можно считать метафорой. Страну захлестнула новая жизнь, Турбину — возрастная лихорадка. По ее словам, началось «время выживания». Медные трубы умолкли, предстояло пройти огонь и воду.
Рассыпалось как-то все и сразу. Главным, конечно, стало то, что Ника перестала писать стихи. И вмиг оказалась никому не нужной. Первым ее покинул Евтушенко. Ему не раз ставили это в вину, мол, выжал из вундеркинда все возможное, чтобы напомнить о себе подзабытом. Но что он мог для нее еще сделать? «Евтушенко просто испугался моего возраста, — признавала Ника. — Я была агрессивной». Хотя Евгений Александрович еще долго вынужденно оправдывался: он дал ребенку шанс, а то, что это оказался звездный билет в один конец, не его вина. И если Ника в ком-то и нуждалась, так это в отце, которым он не являлся.
Удивительно, кстати, но в отцовстве Евтушенко действительно не подозревали. В отличие от Андрея Вознесенского. И он, и Никаноркина признавали роман, судя по всему, он случился уже после рождения Ники. Но мать с раннего детства читала ей стихи Андрея Андреевича, девочка выросла под их ритм. Оттого и свои читала со сцены, подражая его манере: чуть запрокинув голову, срываясь с крика на шепот и отбивая ладонью ритм. Когда Ника впервые выпала из окна в 1997-м, Вознесенский неожиданно навестил ее в больнице. А о ее гибели узнал спустя три недели после второго падения, когда в Переделкино собирались в день памяти Пастернака. И за весь вечер не проронил ни слова.
Куда губительнее расставания с Евтушенко стало то, что Майя Анатольевна второй раз вышла замуж, а в начале 1988-го родила еще одну дочку, Машу. Отчим Олег Егоров перевез новую семью к себе в Москву, в двушку на улице Маршала Бирюзова. Даже дата известна: Ника стала москвичкой 17 августа 1988-го. Егоров впоследствии стал известен как сценарист и продюсер, но в те годы сильно пил. Началась какая-то безалаберная жизнь под водку с закуской, заработанной игрой в преферанс. Уже через несколько месяцев Майя Анатольевна привычно сбежала в Ялту к маме. В Москве она бывала только наездами. Тринадцатилетняя Ника осталась по сути брошенной. Именно тогда, по словам матери, из «киндер-сюрприза» вылез неожиданно взрослый чертенок: она начала пить, временами употребляла наркотики, пугала самоубийством. Понятно, что это был подростковый бунт, попытка заполнить внутреннюю пустоту и унять обиду. Но когда Майю Анатольевну, еще беременную Машей, спросили: «Ждете второго гения?», она отшатнулась: «Не дай бог!»
Егоров устроил падчерицу в 8-й класс экспериментальной школы №710 Академии педнаук. Математику там преподавал поэт Евгений Бунимович, он вспоминал Нику: «Переломанный, измученный уже в достаточной степени, с потухшими абсолютно глазами человек — вот, пожалуй, я помню эти потухшие глаза». Ко всему прочему, училась Турбина из рук вон. Поклонники, например председатель Советского детского фонда Альберт Лиханов, уверяли: она просто не могла втиснуть свой дар в школьную программу, такому ребенку необходим штучный домашний учитель, каким был Жуковский у великих князей. Люди более трезвые сокрушаются, что Ника просто не умела учиться: не было ни навыков, ни опыта. При рано открывшемся таланте и набиравшей обороты популярности казалось, что это без надобности. По словам родных, она привыкла к скорописи, пропускала гласные, почерк было не разобрать. В действительности Турбина не могла ничего выучить — приходилось зазубривать, и так и не овладела элементарной грамотой. Аттестат после всех мытарств она получила в вечерней школе в Черемушках.
В 1989-м Ника попала в фильм Аян Шахмалиевой «Это было у моря» со Светланой Крючковой и Ниной Руслановой. Сегодня ленивый не вспоминает, что в этой картине ее «девочка-бандитка» встает на карниз. А тогда Турбиной так понравился «процесс иллюзорной жизни», что уже на следующий год она поступила во ВГИК. Сочинения, конечно, написать не смогла, однако руководитель мастерской Армен Джигарханян настоял на ее зачислении как вольнослушательницы: «Она может не стать актрисой, наверное, не станет, но она поэтесса и должна быть среди нас, чтобы разбавлять собой актерскую братию». Он ошибался: уже в конце первого курса Ника начала пропускать занятия, а потом и вовсе пропала. «В какой-то момент я вдруг физически почувствовала, как жизнь между пальцами протекает, — объяснялась она впоследствии. — За душой у меня тогда было не по годам много всего — я с самого детства чувствовала этот непонятный груз, он давал силы, хотя давил и мучил временами. И вот я поняла, что все это может скучно сдуться, как старый воздушный шарик».
Турбина тогда сбежала в Швейцарию. От неопределенности, навалившейся нищеты, безнадеги и домашнего бардака. В конце концов, от самой себя, которая перестала писать стихи. А психиатр Джованни Мастропаоло пригласил ее на Международный симпозиум поэзии как признанную звезду. Свой Институт майевтики он называл «пристанищем безумия», которое готовит к выходу в большой мир «без страха и презрения». Это был центр арт-терапии, где людей с расстройствами лечили посредством поэзии и музыки, особенно ценились бамбуковые флейты. Хотя сторонним наблюдателям он напоминал богадельню, а сам Мастропаоло казался скорее пресыщенным чудаком, нежели серьезным ученым. Когда в 1990-м он, поддавшись моде на Россию, приехал в Москву, научное сообщество не допустило его до МГУ, пришлось довольствоваться кафедрой Социального университета.
Весной 1991-го Турбина уехала в Лозанну уже на год. Мастропаоло пообещал Майе Анатольевне, что даст ее дочери образование. Самой Нике посулил карьеру кинозвезды. На деле она стала кем-то вроде содержанки и называла свои отношения с 76-летним профессором браком по авантюре. При этом акценты всякий раз расставлялись по-разному — от «он старый козел, извращенец» до «все было красиво и трагично, как растоптанная роза». А в какой-то момент стало так скучно, что захотелось вернуться, и Мастропаоло выписал себе из бывшего СССР следующую прелестницу.
Турбина вернулась в Москву к тому же разбитому корыту, от которого убегала. В ту же квартиру с прорубленными отчимом дверями, когда ее выпившая мать грозилась повеситься. В 1991-м вышла вторая книга «Ступеньки вверх, ступеньки вниз… », но в ней было совсем немного новых стихов, и особого успеха она не имела. Рядом подрастали новые вундеркинды, скажем, Вика Ветрова, на четыре года моложе. А о Турбиной все забыли, будто и не было. Когда весной 1994-го корреспонденту московской газеты предложили с ней интервью, тот удивился: она еще жива? Поначалу Ника старалась произвести хорошее впечатление, а потом сказала, что ей надоело выделываться, и перешла на мат. Разговор сразу сложился.
Тогда о Турбиной вспомнили, пригласили в программу «Взгляд». Публика дивилась на выросшую Никушу, а она отвечала ее новым запросам и безоглядно прямо под софитами разрушала свою жизнь. Как скажут потом, следовала сценарию, проложенному «проклятыми поэтами», когда главным произведением является сама биография. «У меня профессия такая с пеленок — не стесняться, — признавалась Турбина. — Хотя я хотела бы иметь стыд. Но каждому человеку в жизни нужно спрятаться».
Примерно в то время с Никой столкнулся еще один журналист, Влад Васюхин: «Если б ее не представили, не узнал бы. От большеглазой чудо-девочки с прической а-ля Мирей Матье мало что осталось. Нет, она была красива, и даже весьма, но какой-то потрепанной, неухоженной красотой. Осунувшаяся, черные круги под глазами, надменный взгляд. В грязно-джинсовом костюме, с вульгарными блестками по вороту. И, как мне показалось, в тот день она мучилась похмельем… И было видно, что больше всего на свете ей хочется удрать на крылечко, затянуться сигареткой, глотнуть пивка. Что, кажется, она сделала, улучив момент».
Однако будущее надо было как-то устраивать. В 1994-м подруга семьи привела ее к своей приятельнице Алене Галич. Та была дочерью Александра Галича и преподавала в Московском институте культуры (тогда это был университет, в народе до сих пор «Кулек»). Они с Никой быстро нашли общий язык, и Алена Александровна согласилась взять девушку на актерско-режиссерский курс. Регалии Турбиной произвели на ректора должное впечатление, и ее зачислили без экзаменов.
Галич вспоминала, что это была «обычная девочка, в обычных джинсах, с очень симпатичной физиономией, улыбчивая, приятная. Она никак не подчеркивала, что вот, мол, я Ника Турбина, а вы, неучи, меня не знаете. Ее это просто не волновало, в ней была редкая непосредственность и открытость. Гоняла я ее, как всех, и ревела она, как все… Стихи она продолжала писать, но редко. Я помню, как мы бежали куда-то, и она сказала: “У меня такое ощущение, что Бог от меня отвернулся. Я так редко стала писать. Иногда мне хочется писать, а иногда вообще хочется забыть, что я когда-то писала”».
Однако в роли прилежной студентки Турбина смогла продержаться один семестр, а после каникул пошла вразнос. Начала прогуливать и появляться в институте в неадеквате. Алена Александровна отбирала у нее алкоголь, разоряла залежи клея «Момент» и брала покаянные расписки, дескать, никогда больше, клянусь. Все оказалось тщетно: перед летними экзаменами студентка сорвалась в Крым и в институт больше не вернулась. Если в Москве до поры до времени ее хоть что-то сдерживало, то в Ялте она жила наотмашь. Не случайно местная знаменитость художник и поэт Александр Дунаев-Брест именно Нике посвятил: «Аю-Даг натянул бюстгальтер / Черных туч… Неспокойно в Крыму… / Я купил себе черный “Вальтер” / И четыре обоймы к нему… ».
Тогда, весной 1995-го, Турбина стремилась в Ялту по любви. Мужчин вокруг нее всегда крутилось немерено, относилась она к ним пренебрежительно. Говорила: «Если мужикам все можно, то и мы, женщины, точно такие же». И бойфрендов меняла часто. Расставаясь с очередным, сама себе признавалась под любимую «Балтику»: «Ну вот опять ты, Ника Георгиевна, все просрала!» Самоиронии ей было не занимать.
Константин Постников оказался единственным, у кого хватало воли хоть как-то держать Турбину в узде. Возможно, она и правда боялась его потерять. Постников был на 14 лет старше. Выпускник Бауманки, он вернулся в Ялту, заочно окончил Донецкий институт советской торговли и работал в валютном баре гостиницы «Ореанда». И он, и Ника понимали, что будущего у их отношений нет, но продержались рядом четыре года.
Похоже, беда заключалась не в том, что Турбину не научили учиться. Она вообще не умела поддерживать ритм нормальной жизни. По словам одного из приятелей, это был хард-рок — рваный ритм, сплошные синкопы: Ника в упор не видела часов, сама назначала себе день, ночь и даже времена года. Ей требовался постоянный пригляд, иначе она становилась совершенно беспомощна. Не могла нигде работать, потому что была рассредоточена: опаздывала, напивалась, все путала, пропадала. Однажды Турбину пристроили в отдел продаж мобильных телефонов. После первого дня она заявила: «Там такие хлопцы сидят, такие слова говорят, я в этом ничего не понимаю. Кроме того, я с ними рядом не сяду». Когда очередной спаситель из журналистов — их было немало — взял ее на запись популярной программы «Брейн-ринг», Ника напилась так, что упала с лестницы. «Что она умела в совершенстве делать — это фейерверки, — говорила одна из подруг. — Никогда никакие правила приличия не интересовали ее в принципе. Ею двигало желание разрушить порядок. Вот все идут вдоль, а я — поперек. Я спросила у нее: “Зачем ты это сделала?” — “А что, — говорит Ника, — они там все такие приличные, что у меня прямо сил никаких не было это видеть”». Наверное, она действительно была прирожденной актрисой, тот еще клоун.
Писали о том, что Турбину погубила невостребованность и «невозможность излить себя». Вспоминают, что она была веселой, эпатажной, дерзкой. Однажды на каком-то сабантуе в «Кульке» станцевала на столе у ректора. При этом всегда оставалась интересным собеседником, много читала, книгу в 400 страниц проглатывала за ночь. Еще говорят о ее удивительной доброте. С легкостью могла отдать последнюю рубашку, если кому-то было негде ночевать — всегда пожалуйста. Наверняка это так. Но не стоит представлять идиллическую картинку. Свободная и эксцентричная? Когда совершенно невменяемая Ника громила мебель, Постников был вынужден сдать ее в симферопольскую психушку. Доброта оборачивалась тем, что она пускала квартировать черт-те кого, и ее мужчины были вынуждены кормить еще и человек шесть бомжей. Постников возил в Москву чемоданы домашних консервов, а деньги рассовывал по квартире, иначе Турбина сразу все раздала бы или потратила. Только когда она звонила в Ялту со словами, что сидит без копейки, он говорил, под каким обрывком обоев можно найти очередные 40 долларов. Ничего богемного в этой жизни не было. Были заныканные фуфырики, в том числе одеколона, треники, заправленные в носки, и проданный в момент полной безнадеги паркетный пол.
В ночь с 14 на 15 мая 1997-го Ника шагнула с балкона пятого этажа очередного бойфренда. Росшее под окном дерево притормозило падение, она выдержала 12 операций, но осталась жива. А вокруг гадали: попытка самоубийства или случайность? Она любила сидеть на окне, но и тема суицида присутствовала всегда. Турбина могла, например, приставить нож к горлу с криком, что сейчас себя зарежет. Или взаправду порезать вены, тут же вызвав скорую. По словам друзей, это был эпатаж, игра на публику, эпизод привычного сценария. А в тот раз Ника говорила всем, что вытряхивала на балконе ковер и чрезмерно перегнулась через перила. Хотя, кажется, просто упражнялась в молодецкой удали, повиснув на руках, а молодой человек ее не вытянул.
Говорят, после больницы Турбина выразила желание уйти в монастырь. Минутная блажь, конечно. Но ее даже приводили в храм на оглашение, но кто-то узнал: «Вы Ника, та самая?» Турбина разрыдалась прямо у амвона. В последние годы от разговоров о себе как о девочке-вундеркинде становилось невмоготу: «… Как хочется / Прийти туда, / Где столько лет назад / Веселье било через край, / Но гол осенний сад». Новым знакомым она о своем прошлом не рассказывала. Если доставали со стихами, запрещала публиковать старые, уверяя, что по-прежнему пишет, что «вот-вот».
Кажется, последние отношения Ники оттого и сложились, что она не была для нового бойфренда поэтом. Несмотря на то что Александр Миронов трогательно собирал ее раскиданные по дому почеркушки, стихов он не любил. Он тоже был старше. Бывший «афганец», выпускник ГИТИСа с двумя браками за плечами и серьезным алкогольным стажем. В 1998-м, когда Миронову было негде жить, кто-то привел его на Маршала Бирюзова, и он остался на четыре с половиной года, до конца.
Судя по всему, Александр действительно принимал Нику такой, какой она была. Запрещал пить, а когда запивал сам, они делали это на пару. Турбина столько раз разбивала его машину, что перед соседями было неудобно. Но на коленях перед ним тоже стояла, и он прощал. Правда, когда они осенью 2001-го подали заявление в ЗАГС, Миронов сбежал в Германию, якобы заработать. Позже он скажет: «Чтобы ее любить, надо было свое Я затоптать, а это очень сложно сделать».
Турбина давно перестала подчеркивать свою незаурядность. Речи о том, чтобы писать стихи, вернуть былое вдохновение и славу, тоже не шло. Но неплохо было бы получить какую-то профессию, чтобы зарабатывать. Миронов помог Нике восстановиться в «Кульке», и ей вроде как даже нравилось учиться. Попытка пристроить ее в театр «У Никитских ворот», где Александр работал, не удалась — он сам вылетел оттуда за пьянку. Но в 2000-м Турбина записала с главным режиссером Марком Розовским программу о самоубийствах «Жизнь взаймы». Правда, дальше пилота дело не пошло.
В 2001-м Миронов стал руководителем подростковой театральной студии в Свиблово. Ника помогала инсценировать пьесы и что-то ставить, за две недели до ее гибели студия завоевала районное лауреатство. И Елена Камбурова приглашала вместе поработать. Вообще все как будто потихоньку налаживалось. Даже сделали минимальный ремонт и подключили домашний телефон, лет десять как отключенный за неуплату.
В 2002-м День Победы пришелся на четверг. Праздновали, конечно. Выпивали с Мироновым и соседкой Инной, гуляли по городу. На следующий день продолжили. А 11-го Александр ушел в гараж чинить машину. Нике было плохо, она обещала, что «ни-ни», но когда объявилась Инна, сбежала к ней через дорогу. Там снова пили. Турбину сморило, Инна с кавалером уложили ее на диван, а сами ушли за добавкой. Проснувшись, Ника не обнаружила в квартире никого. Попыталась открыть входную дверь — не получилось. Тогда она вышла на кухню, раскрыла окно и привычно забралась на подоконник, свесив ноги на улицу. Принялась ждать. А потом, видимо, заскучала — да и зрителей не было — принялась поворачиваться, чтобы закинуть ноги в квартиру, потеряла равновесие, соскользнула вниз, ухватилась за наружный металлический карниз. И не удержалась. Миронов прибежал к дому, когда Турбину уже увезли. «Иногда думаю, чего я с этой машиной пошел ковыряться, — сокрушался он спустя время. — Надо было там с ней сидеть. Я столько себя корил. А потом думаю, ну не 11 мая было бы, а 20-го. И не так, а как-то по-другому».
Тут можно бесконечно рассуждать о том, что Ника выполнила свое жизненное задание еще девочкой. Режиссер документального фильма «Три полета Ники Турбиной» Наталья Кадырова уверена: «В 12 лет это уже была маленькая женщина, в 19 — видавшая виды женщина, а в 25 лет — старуха». При этом никто из близких людей категорически не верил в самоубийство. Подруга Алеся Минина: «Жизненной силы там было немерено, и поделиться ею она могла с кем угодно. Человек, который всегда отдавал, она ничего никогда не брала. Она все время отдавала. Постоянно. Тепло, деньги, вещи, все что угодно. Это тоже дар».
С похоронами все вышло совсем не по-людски. По словам Александра, Ника завещала: «Ты меня переживешь, я знаю. Сожги меня, прах отвези в Ялту и рассыпь над морем». Между тем небывало бурную деятельность развернула Алена Галич. Она посчитала, что такой известный поэт достоин Ваганьковского кладбища. Начались походы в Московскую городскую думу и ПЕН-центр, сбор подписей для разрешения захоронения, а потом и денег на колумбарий. С одной стороны, можно понять, тем более что Миронов после смерти Турбиной безбожно запил. С другой — борьба за то, чтобы заполучить урну с прахом, шла такая, что вспоминать тошно. Отношения между Галич и последним бойфрендом до того обострились, что он даже не пришел на захоронение урны, побоялся скандала. Тихо-мирно все равно не получилось. Алена Александровна успела дать интервью, приехавшие из Ялты мать с бабушкой сочли себя уязвленными. Сыпались взаимные оскорбления. Обе стороны пытались присвоить Нику хотя бы и после смерти. Она это как будто предвидела: «Потешусь я над пеплом Бедной Ники. / Она уже гримасой не плеснет».
Миф о Нике Турбиной ее пережил. Она и сегодня становится героиней как треша на «Прозе.ру», так и серьезных романов — можно вспомнить «Черновик человека» Марии Рыбаковой. В 2022-м вышел фильм «Ника» режиссера Василисы Кузьминой, где главную героиню сыграла Елизавета Янковская. До сих пор пытаются ответить на вопрос, кто виновен в изломанной судьбе. Документалист Анатолий Борсюк снимал Турбину дважды — и когда в ней еще жила надежда, и за год до смерти, когда ее совсем не осталось. Второй фильм назывался «Ника Турбина: История полета». Но куда точнее первый вариант заглавия — «Спасибо всем».
Своя попытка размотать «клубок цветных запутанных ребенком ниток» — 600-страничная книга о Турбиной поэта Александра Ратнера. Он убежден, что она стала жертвой чудовищной фальсификации, которую устроили мать с бабушкой. Майя Анатольевна закрывала собственный гештальт: она тоже писала стихи, но их не печатали. А еще Валентин Берестов назвал «Черновик» «взрослыми стихами не очень талантливой женщины». По мнению Ратнера, над появлением «чудо-девочки» и ее стихами потрудились все родные, благо люди были талантливые. Но восприимчивому ребенку внушили, что это пишет только он. Выдавливали из него стихи, как из тюбика. Надрессировали на то, как декламировать и держаться на публике. И уже к 12 годам Турбина существовала в парадигме навязанной ей жизни. Когда она выросла, то поняла, что являлась игрушкой в чужих руках, и погибла от лжи. Сначала ее надломили как духовно, так и физически, а потом сломали совсем.
Ратнер много пишет об алчности Никаноркиной. Да и Евтушенко сетовал, что она тянула из него деньги. В это можно поверить, учитывая, что Майя Анатольевна привыкла жить за счет других, и даже собственная мать называла ее беспардонной. Вообще во всей этой истории деньги сыграли какую-то предательскую роль. Не развались страна, не случись сумрака последующих лет, все могло бы сложиться счастливее. В кризис 1998-го из Ялты приходили панические письма, и когда не было, что туда послать, Ника забивалась в угол и плакала. А Миронова несколько раз просила: «Если со мною что-то случится, не бросай моих. Ты понимаешь, там одни бабы… » Похоже, она чувствовала свою ответственность за семью. Не случайно через много лет после развода матери и Олега Егорова привезла ему фотографии своей младшей сестры: «Это твоя дочь, и, если ты хочешь с ней общаться, она тоже очень этого хочет».
Отношения Турбиной с матерью к концу жизни разладились, иначе как Майкой она ее не называла. «Для Майи Ника была как для собаки кость, ей-богу! — вспоминала Галич. — Она бросалась на нее по каждому поводу, была просто невозможная». И все же. Те, кто вспоминает дурным словом ее родных, отдают должное: в их дом хотелось приходить снова и снова. Да, они были без царя в голове, те еще притворщицы, но, безусловно, талантливые. Галич подчеркивала, что мама с бабушкой не принесли на кладбище ни цветочка, хотела так уличить их в бессердечии. Но Майя Анатольевна всегда выпивала за дочку, чокаясь — как за живую. И просила поклонников не цветы на Ваганьково приносить, а оставить там пару сигарет. Ника любила крепкие.
Фото: nturbina.ru, Константин Дудченко/ТАСС, Л. Калинина/РИА Новости, Bernard Gotfryd/loc.gov.com, открытые источники
Текст: Юнна Чупринина
