Московский детектив: «Дело гладиаторов», или «Остров Эпштейна» в советском стиле

В один из февральских дней 1955 года сотрудница Секретариата ЦК КПСС, как всегда, начала работу с разбора пришедшего по почте очередного мешка народных писем во власть. В то время это был чрезвычайно популярный жанр. После смерти Сталина советское общество проснулось и забурлило, ну а поскольку никаких каналов для спуска пара и выражения собственного мнения у него не было, то рассылка ругательных анонимок во все мыслимые инстанции быстро стала массовым развлечением.

Писали в надежде на то, что дорогие вожди лично возьмут в руки и прочтут о себе, к примеру, такое: «Булганин и Хрущев. Политики вы не знаю как, но хозяева говно. По Москве ходит 15% безработных, которые вам приготовят вместе с крестьянами топор отрубить голову, чтобы вы не издевались над людьми, которыми вы командуете, которым желаете фантастические обещания…  Все отобрали, еще осталась шкура, но ее мы вам не отдадим, она нужна самим до тех пор, пока не уничтожим вас… »

Как правило, всю эту корреспонденцию либо сразу отправляли в корзину, либо передавали в органы, если оставался хоть какой-то шанс найти отправителя. Но в этот день одно из писем, подписанное коротко «Мать», никуда не понесли, а положили прямо в особую папку на стол первому секретарю ЦК товарищу Хрущеву, тем более что и адресовано оно было лично ему. Через несколько часов с его текстом были ознакомлены секретарь ЦК по идеологии Петр Поспелов и заместитель председателя Комитета партийного контроля Павел Комаров. Обыкновенная анонимка превратилась в документ, которому был дан ход. Чтобы понять, почему так случилось, процитируем послание целиком:

«Дорогой Никита Сергеевич! По причинам, которые Вы, конечно, поймете, прочтя это письмо, я не могу назвать себя, но поверьте, то, что я пишу, чистая правда. Моя дочь, девушка 18 лет, попала в большую беду. Подруга познакомила ее с одним пожилым, лет 60, человеком, который представился ей писателем Кривошеиным Константином Кирилловичем. Начались встречи — сначала в кино, потом в ресторанах, а потом он уговорил ее поехать к нему, он “будет читать ей пьесу”. Она по наивности согласилась. Остальное Вам понятно. Заметив, что дочь забросила учебу и пропадает неизвестно где, я стала ее допрашивать и узнала все. Я немедленно поехала к нему, пробыла в его шикарной квартире около получаса и все поняла.

Слушая его циничные рассуждения, я пришла в ужас. И все это происходит у нас в столице. Совсем он не писатель. Есть у него, кажется, две или три инсценировки, которые нигде не ставят. А денег у него много, живет он богато. Кроме квартиры есть дача под Москвой. Очевидно, главным источником существования служит квартира. По словам дочери, у него постоянно бывают какие-то пары. Среди них министр культуры Александров с киноартисткой Ларионовой, академик Еголин с какой-то “Эллой” из театра Вахтангова, проф. Петров с “Аней” и много других, фамилии которых моя дочь не знала. В квартире настоящий притон. Разврат, пьянка, совращение девушек. Я немедленно потребовала от дочери прекратить все отношения — она это выполнила. Нам ничего от него не надо, но я считаю своим моральным долгом сообщить это Вам, чтобы прекратить это безобразие. Мне очень стыдно за себя и свою дочь, и я хочу, чтобы это чувство не испытывали другие матери.

Особенно страшно то, что эта квартира, оказывается, широко известна среди работников искусств и литераторов. Ею пользуются, как мне сказали, многие и, очевидно, как-то оплачивают труд и гостеприимство хозяина. Имея такой круг знакомых, гр. Кривошеин чувствует себя, очевидно, в полной безопасности. Так ли это?

Я прошу Вас, Никита Сергеевич, сделайте, чтобы эти дела этих людей не остались безнаказанными».

Кривошеин, которого пожелавшая остаться неизвестной «Мать» обвиняла в организации притона и развращении девиц, был драматургом и поэтом очень средней руки. Его творчество состояло из написанных по всем канонам соцреализма пьес о советской жизни, которые даже не добирались до центральных театров, а ставились в совсем уж глухой провинции. Его инсценировки классики иногда все-таки попадали на московские и ленинградские подмостки и даже получали положительные рецензии, скажем, «Хлеб» по Мамину-Сибиряку и «Помпадуры и помпадурши» по мотивам одноименного цикла сатирических очерков Салтыкова-Щедрина.

При этом Кривошеин был вхож во многие кабинеты и в самые престижные московские гостиные. Конечно, не из-за своего литературного таланта, а потому что в дополнение к писательской карьере вел подпольную торговлю произведениями искусства и антиквариатом.

Георгий Александров — это такой образцовый представитель рабоче-крестьянской интеллигенции, взращиванием которой советская власть занималась в первые десятилетия своего существования. Из беспризорников, первичное образование получал на всевозможных курсах ликбеза и в избах-читальнях, потом попал в Тамбовскую губернскую совпартшколу, а когда перебрался в Москву уже с членским билетом ВКП(б) в кармане, поступил в легендарный МИФЛИ им. Чернышевского, где «гениев на квадратный метр было больше, чем в любом другом вузе». Вершиной его партийной карьеры стал пост начальника Управления агитации и пропаганды ЦК. Правда, в 1947 году из ЦК его все-таки подвинули, подвергнув критике написанный им учебник «История западноевропейской философии». Но Александров сумел реабилитироваться, став одним из авторов докладной записки «О неудовлетворительном состоянии журналов “Звезда” и “Ленинград”», с которой началась послевоенная травля Ахматовой и Зощенко.

Старая интеллигенция такого рода «выходцев» от души презирала. Вот что писал про Александрова в своих дневниках Чуковский: «Дело в том, что он бездарен, невежествен, хамоват, туп, вульгарно-мелочен. Когда в “Узком” он с группой “философов” спешно сочинял учебник философии (или Курс философии), я встречался с ним часто. Он, историк философии, никогда не слыхал имени Николая Як. Грота, не знал, что Влад. Соловьев был поэтом, смешивал Федора Сологуба с Вл. Соллогубом и т. д. Нужно было только поглядеть на него пять минут, чтобы увидеть, что это чинуша-карьерист, не имеющий никакого отношения к культуре. И его делают министром культуры!»

Александр Еголин — это такой окололитературный трутень. О нем Чуковский писал: «Находясь на руководящей работе в ЦК, он, пользуясь своим служебным положением, пролез в редакторы Чехова, Ушинского, Некрасова — и эта синекура давала ему огромные деньги, — редактируя (номинально!) Чехова, он заработал на его сочинениях больше, чем заработал на них Чехов».

Изрядно пришпоренная Хрущевым Комиссия партийного контроля взялась за дело рьяно, подключив заодно и прокуратуру. Вскоре сальные подробности про советский «остров Эпштейна», состоявший из дачи и квартиры Кривошеина, а также нескольких палат модного подмосковного санатория «Узкое», посыпались как из рога изобилия. «Вовлечением девушек в разврат» занимались на троих Еголин, его зам в ИМЛИ академик Петров и Кривошеин. Первые двое окучивали миловидных студенток философских и филологических факультетов, а бесталанный драматург и тайный антиквар — начинающих балерин и студенток актерского отделения Щукинского училища.

Заманивали их всех одним простым способом — обещанием карьеры через постель. Для начала с ними спал Александров, у которого в соответствии с его высоким положением в советской иерархии было право первой ночи, затем девушек пускали по кругу: Еголин, Петров, Кривошеин, ну и далее по нисходящей. После того как все круги были пройдены, использованные старлетки не получали взамен ничего, кроме неприятных воспоминаний. Начинающих философинь привлекали также участием в дачных семинарах вместе с лучшими умами страны или возможностью пересдать неудачные экзамены. У посещавших этот подпольный бордель сановных марксистов даже выработался свой особый жаргон для внутреннего круга: «диссертация» — девушка, «защитить диссертацию» — затащить ее в постель, «написать рецензию» — передать ее другому.

Инструктор ЦК Шацкий со слов члена-корреспондента АН СССР Лавровского рассказывал об оргиях, происходивших по ночам в «Узком»: «Тов. Лавровский сообщил, что часто в санаторий “Узкое” к двенадцати-часу ночи на машинах приезжали Александров, Еголин, член-корреспондент АН СССР Иовчук и др. и шли в директорский кабинет, который к этому времени специально подготавливался. Затем через полтора-два часа туда же приезжали из Москвы машины с молодыми девушками. К семи часам утра вся эта компания, чаще всего в состоянии сильного опьянения, уезжала, и кабинет директора санатория “Узкое” сотрудниками санатория приводился в надлежащий вид. По словам т. Лавровского, те же сотрудники санатория “Узкое” рассказывали ему о том, что иногда в ночные часы аналогично проводила время в этом санатории вторая компания, возглавляемая заместителем министра культуры СССР т. Кафтановым и братом академика Топчиева — Топчиевым А. В.».

В ходе расследования прокуратура обнаружила в собственных залежах еще одно письмо, похожее на то, что попало на стол к Хрущеву. Правда, оно не было анонимкой, а являлось вполне официальным заявлением от Зинаиды Петровны Лобзиковой, работавшей инструктором по культуре в исполкоме Пролетарского района Москвы. Ее дочь Алину, студентку балетного училища, Кривошеин соблазнил обещанием помочь попасть в труппу Большого и сделать там примой. Вместе с ним она отправилась на дачу в подмосковной Валентиновке, где ее подложили под Александрова. Насытившись юным балетным телом, тот передал девушку Еголину, на прощание сказав, что «она уже в труппе Большого». Осознав, что происходит явно что-то не то, Алина попыталась уехать, но ее не отпустили. Когда Зинаида Лобзикова все же узнала, где находится дочь, то приехала на дачу сама и забрала ее, пообещав поднять скандал. Через несколько дней неизвестные напали на женщину в темном переулке и крепко избили. От полученных побоев Лобзикова скончалась в больнице, а Алина попала в психиатрическую клинику.

Десятого марта на собрании каждой партийной организации в стране было зачитано закрытое письмо ЦК «О недостойном поведении тт. Александрова Г. Ф., Еголина А. М. и других». При расследовании дела Кривошеина также выяснилось, что «заведующий Отделом пропаганды и агитации ЦК КПСС т. Кружков В. С., познакомившийся с Кривошеиным в августе 1954 года по рекомендации Александрова, также три-четыре раза бывал на квартире и на даче проходимца Кривошеина. Тов. Кружков не сумел разобраться в подозрительной обстановке кривошеинского притона и настолько доверился Кривошеину, что купил у него несколько картин, оказав тем самым, по существу, материальную поддержку преступнику».

Ну а далее наступили последствия. Александрова сняли с поста одним днем, без полагавшейся союзному министру в таких случаях проработки на пленуме и малейшей возможности оправдаться — просто вызвали в ЦК и приказали сдать дела заместителю. По слухам, в тот же день он явился в приподнятом настроении в Академию наук со словами: «Теперь я более свободен, присылайте мне побольше аспирантских работ» и забрал остатки зарплаты — более 20 тыс. рублей. Однако в Москве ему остаться не дали, а отправили в Минск заведовать отделом в Институте философии при Академии наук БССР. Кружкова выдавили в Свердловск редактировать главную местную газету «Уральский рабочий». Еголина по причине плохого состояния здоровья все же оставили в Москве, но на заседании академии влепили ему строгий выговор и понизили до старшего научного сотрудника Института мировой литературы. Вскоре после этого он умер.

Профессор Петров еле сумел оправдаться, мол, он, конечно же, признает за собой аморалку, поскольку у него была любовница, с которой он встречался как раз на квартире у Кривошеина, но ни в каких оргиях не участвовал. Его обругали за утрату идеологической бдительности, но оставили в покое. Заодно досталось актрисе Алле Ларионовой, насчет которой пошла молва, что она вместе с Александровым посещала кривошеинский притон, где тот купал ее голой в ванне с шампанским. Ларионова все категорически отрицала и говорила, что видела министра лишь однажды, когда тот зашел с инспекцией на «Ленфильм» и чуть ли не час пялился на нее, пока та пробовалась для фильма Яна Фрида «Двенадцатая ночь». Тем не менее звезду «Анны на шее» на некоторое время отлучили от главных ролей. «Это страшно угнетало, — позднее вспоминала она. — Я попыталась что-то выяснить, и мне такого наговорили про мои отношения с Александровым, что волосы дыбом встали». Но творческая опала продлилась недолго. Ларионова написала слезницу новому министру культуры Николаю Михайлову, и вскоре ее вернули в большое кино.

Больше всех пострадал сам Кривошеин, получив второй срок, причем не за организацию притона, а за спекуляцию произведениями искусства. Более серьезных посадок не случилось, очевидно, потому, что все вовлекавшиеся им девушки были хоть и крайне молодыми, но совершеннолетними. То есть просто не нашлось подходящей законодательной базы.

Ну а потом настали такие последствия, каких в ЦК уже не ожидали. Все отделы и комитеты партии, а также все хоть сколь-нибудь уполномоченные органы с головой завалили жалобами на аморальное поведение партийных деятелей и творческой интеллигенции. Особенно усердствовали в Большом театре, в этой вечной банке с пауками, в отношении которого ЦК пришлось выносить постановление: «Главный дирижер балета Файер, член КПСС с 1946 года, находясь уже в преклонном возрасте, оформляет пятый развод. В театре хорошо известно его фривольное, т. н. “отеческое” отношение к молодым балеринам, на которое, однако, смотрят как на вполне допустимое в условиях ГАБТа. Главный художник театра Рындин, член партийного комитета, бросил семью с двумя взрослыми дочерьми и сошелся с артисткой Улановой. Несмотря на неоднократные беседы с ним, т. Рындин не разрывает эту связь и в то же время продолжает оставаться членом парткома». Ну и так далее.

Поскольку как раз в это время в качестве эксперимента решено было допустить некоторый плюрализм мнений в виде открытого обсуждения острых вопросов на партсобраниях, с «земли» начали приходить крайне тревожные сигналы. Многие открыто говорили о том, что партийная, культурная и научная элита давно плюет на все постулаты социалистической морали, и это происходит из-за того, что высокопоставленные чиновники от науки и культуры получают слишком большие оклады «и, как сказал член-корреспондент АН СССР Федоров С. Ф., “бесятся с жиру”. Поэтому коммунисты ставили вопрос о необходимости пересмотра денежного содержания высокооплачиваемых лиц». Словом, поднялась самая настоящая буря, которую пришлось унимать, спустив расследование всемосковской аморалки на тормозах и упрятав обломки разбитых карьер далеко под ковер. И все-таки благодаря этим событиям установилась новая негласная норма партийной морали: высокопоставленный деятель, конечно, может иметь любовницу, но вот посещать сомнительные дачи и заводить себе личный гарем уже нет.

Заодно на некоторое время обогатился словарь московских фразеологизмов. Сам секс-скандал получил название «дело гладиаторов», якобы из-за того, что когда Хрущев, вызвав всех причастных на разнос, обратился к Еголину с упреком: «Ну Александров-то мужик молодой, я понимаю. А ты-то в твои годы зачем туда полез?», тот, растерявшись, пробормотал: «Так я ничего, я только гладил». Посещавших кривошеинскую дачу девиц, а заодно и все Министерство культуры начали называть «философским ансамблем пляски и ласки имени Александрова», а артистки и комсомолки, стремившиеся сделать карьеру через постель, получили прозвище «еголенькие». Про бывшего министра культуры некоторое время ходил такой анекдот: «Утром 8 Марта Александрову звонят домой и поздравляют с Международным женским днем. “Почему меня?” — удивленно спрашивает министр. “Потому что вы — наша главная проститутка”». Также появилась шутка: «Александров доказал единство формы и содержания: когда ему нравились формы, он брал их на содержание». Впрочем, в скором времени у народа появились новые поводы для упражнений в острословии, а про фигурантов «дела гладиаторов» благополучно забыли.

Остается последний вопрос: что же это было? Существует, скажем так, параллельная версия событий, связанная с тем, что скандал вокруг «дела гладиаторов» совпал с новым этапом борьбы за власть между наследниками Сталина, ознаменовавшимся отставкой Георгия Маленкова. А все причастные к «делу гладиаторов» либо сами были маленковскими выдвиженцами, либо выдвиженцами его выдвиженцев, в общем, так или иначе принадлежали к его партийному клану. В пользу этой версии говорит и тот факт, что прямых свидетельств пострадавших от партийного разврата девушек до нас не дошло, все, что есть — это анонимное письмо от неизвестной «Матери», информация из прокуратуры о поступившем к ним заявлении Лобзиковой и показания свидетелей, переданные через третьих лиц. Все это вполне могло быть сфабриковано либо же банальную историю с наличием у некоторых высокопоставленных деятелей любовниц раздули до тайных оргий и целой сети по совращению юных студенток. Тем более что упоминавшиеся среди ночных посетителей санатория «Узкое» Михаил Иовчук и Сергей Кафтанов не понесли почти никакого наказания. Иовчук дослужился до ректора Академии общественных наук при ЦК КПСС — будущей ВПШ, а Кафтанов некоторое время посидел в должности и. о. министра культуры, дождался назначения Михайлова…  и спокойно продолжил работать его заместителем, а потом стал директором Гостелерадио СССР. Возможно, именно эти двое были единственными из попавших в советские «файлы Эпштейна», кто не имел отношения к клану Маленкова.

Но если воспринимать события «дела гладиаторов» как правдивые, то становится заметной серьезная эволюция негласного советского морального кодекса, случившаяся после смерти Сталина. В 1930-х, да и после войны разврат среди партийной верхушки не то что не осуждался, а даже негласно поощрялся. Вся Москва говорила о том, что «всесоюзный староста» товарищ Калинин, а с ним и целый ряд маршалов Советского Союза практически не вылезают из-за кулис Большого театра, и всеми это воспринималось как нечто нормальное. Правда, ровно до тех пор, пока перст «отца народов» не указывал на очередную голову, которую назавтра следовало отправить под топор.

Но в середине 1950-х нравы и правила игры изменились. Партия не побоялась вынести позорный секс-скандал на публику и предложить членам своих рядовых организаций открыто обсудить случившееся, заодно закрепив некие новые нормы морали. И это еще одно свидетельство того, что на протяжении всей своей истории советское общество все-таки развивалось от худшего к лучшему, кто бы что ни говорил по данному поводу.

Фото: кадр из фильма «Молода и прекрасна», 2013, открытые источники