Ровно 40 лет назад советские кинематографисты покончили с полочной цензурой

Ровно 40 лет назад, 13 мая 1986 года, в Москве открылся V съезд Союза кинематографистов СССР, который стал катастрофой для партийных идеологов, десятилетиями державших советское кино в цепких когтях коммунистической цензуры. ЦК сопротивлялся до последнего, но в итоге контроль над кино утратил — цензуру фактически отменили, сотни фильмов, отправленных на полку по идеологическим соображениям, стали доступны зрителям. Атмосферу тех лет «Москвич Mag» описывает кинокритик Андрей Плахов, бывший делегатом V съезда Союза кинематографистов: «Приход к власти Михаила Горбачева породил некоторые надежды, но советская жизнь не спешила меняться, в том числе кинематографическая. Госкино вычищало из сценариев малейшие намеки на крамолу. В Союзе кинематографистов и на студиях всем по-прежнему заправляли неприкасаемые для критики “генералы” и “комиссары”». Но в газетах стали появляться публикации о кризисе советского кино. Общественность справедливо задавалась вопросом, почему советские фильмы не пользуются успехом у зрителей. По словам Андрея Плахова, картины одна за другой проваливались в прокате, даже несмотря на то что на премьеры сгоняли школьников и солдат, а отчеты о посещаемости фальсифицировали. Горбачевская гласность развязала языки журналистам: газеты писали о том, что лучшим режиссерам, таким как Глеб Панфилов и Алексей Герман, мешают работать. «Деформировался и высокий, заработанный за годы оттепели международный имидж советского кино, — продолжает Андрей Плахов. — Отборщики крупнейших западных фестивалей сталкивались с нежеланием советских киночиновников давать им фильмы диссидентов от кино — Андрея Тарковского, Отара Иоселиани и Элема Климова. Тарковский и Иоселиани уехали и уже не первый год снимали за границей, стали “невозвращенцами”. В середине 1980-х было понятно, что кинематография СССР, несмотря на многие ее достижения, пришла в состояние глубокого системного кризиса». По мнению сценариста и кинокритика Ларисы Малюковой, V съезд «был больше похож на срыв с проржавевшей резьбы или взрыв». «Генералы от кино возмущались, что зрители не проявляют интереса к их особо значимым картинам, — говорит она. — Талантливые режиссеры, такие как Панфилов, Тарковский, Хуциев, Смирнов, Климов, Аскольдов, Абдрашитов, снимали актуальные, с нервом времени фильмы, но их работы подвергали жесточайшей цензуре и ссылали на полку. Авторов “вычеркивали”, как Аскольдова. Тарковский и Иоселиани уже уехали из страны, а еще раньше уехал Кончаловский». В 1984 году Тенгиз Абуладзе снял революционную для своего времени картину «Покаяние», первый открытый показ которой состоялся только спустя три года и лишь благодаря вмешательству главы МИД Эдуарда Шеварднадзе и члена Политбюро ЦК Александра Яковлева. Как рассказывает Лариса Малюкова, о картине сразу же поползли слухи — какие-то смельчаки отважились снять фильм, обличающий советскую тиранию и поднимающий вопрос о личной ответственности: «Этот бульон постепенно закипал под плотно закрытой партфункционерами крышкой. Но художники уже почувствовали, что и наверху в партийной номенклатуре происходят тектонические сдвиги, самый важный из которых приход к власти Горбачева. Без него ничего не было бы. Революция V съезда была подготовлена и тлела раньше, но скачок произошел, когда профессиональные секции союза отказались голосовать за списки, спущенные сверху, начался процесс настоящих выборов». Первая искра сверкнула еще 8 апреля 1986 года на заседании московской секции критики, самой радикальной и потенциально диссидентской фракции Союза кинематографистов, вспоминает Андрей Плахов. «Делегатами на большой съезд отправили совсем не тех, кого полагалось по понятиям и ритуалам прежних лет, — рассказывает он. — Бунт на корабле начался с критиков. На их собрание заявился партийный куратор и зачитал список рекомендуемых на съезд делегатов, которых было ровно столько, сколько требовалось избрать по отведенной критикам квоте. Но тут встал скромный киновед Виктор Божович и, глядя на куратора невинными глазами, предложил расширить список, внести в него еще одну кандидатуру. Он выдвинул человека умеренного, партийного, совсем не опасного. Но партийцы застыли — они прекрасно понимали, чем пахнет такая инициатива». Участники собрания один за другим начали предлагать новых кандидатов. Это значило, что будет запущен механизм тайного голосования с неравным количеством мест и кандидатов — страшный сон партийного функционера. «Критики создали прецедент, слухи о котором мгновенно распространились, — продолжает Плахов. — А потом началась цепная реакция, она дошла до того, что в секции режиссуры прокатили главных кинобоссов — Бондарчука, Ростоцкого, Матвеева и самого Льва Кулиджанова, главу Союза кинематографистов по кличке Спящий Лев. Все они, неизбранные, присутствовали на съезде в качестве подотчетных членов правления и секретариата, даже привычно восседали в президиуме, но права голоса уже не имели». На тайном голосовании номенклатурных выдвиженцев прокатили, вспоминает Плахов, а пытаться скрыть или фальсифицировать результаты в накалившейся атмосфере протеста было уже невозможно: «Подавлять бунт на корабле было слишком поздно, и вместо проваленного плана А был запущен план Б. Кураторы из ЦК сделали ставку на Элема Климова, нового руководителя Союза кинематографистов. Это было ошибкой — Климов ни за что не дал бы кукловодить им по старинке. И рядовые делегаты, зная его бойцовский характер, совершенно искренне отдали ему свои голоса». «После привычного “пыльного” доклада Кулиджанова завязалась острейшая дискуссия вокруг состояния кинематографа, — вспоминает Лариса Малюкова. — Стены Большого Кремлевского дворца подобного не слышали — жестокая критика партократии и цензуры, требование творческой свободы; работу союза признали неудовлетворительной. Выборы нового руководства обещали быть жаркими. Это была настоящая битва опытной партократии и разгоряченной группы кинематографистов нового поколения». Малюкова сравнивает зал, в котором проходил съезд, с греческим хором со своими солистами и протагонистами — представителей старой гвардии с наградами и званиями захлопывали, призывавшим к переменам, среди которых были Ролан Быков и Владимир Меньшов, устраивали овации. Никита Михалков стыдил коллег за неуважение к талантам и сединам таких всемирно известных мастеров, как Сергей Бондарчук. Бедствием назвал происходившее на V съезде Виталий Воротников, член Политбюро ЦК, присутствовавший на форуме в качестве приглашенного гостя. Вот что он писал в своем дневнике: «Открыл съезд один из ветеранов кино, известный кинорежиссер из Ленинграда Е. И. Хейфец. Начало довольно спокойное. Пошли выступления — Баталов, Шенгелия и др. Остро, критично, но без перехлестов. (Я был на съезде [13 мая 1986 года] до 14 часов.) Вечером и на следующий день на съезде разгорелись страсти. Был поставлен вопрос об изменении организационных форм кинематографа, о материальной и творческой самостоятельности киностудий. Ряд представителей так называемой демократической интеллигенции резко выступили против идеологии и практики социализма в Советском Союзе, против руководящей роли КПСС. Это было начало конфронтации деятелей культуры». «Молодые, талантливые и горячие» одержали победу, пишет Воротников и подчеркивает, что эта победа впоследствии оказалась горькой для советской кинематографии: «Съезд дал толчок, спровоцировал аналогичный подход, оценку положения и выводы на состоявшихся позже съездах некоторых других творческих союзов. Эта “демократическая волна” расколола творческие организации. Мнимая свобода обернулась буквально бедствием для подавляющего большинства актеров, режиссеров, писателей, художников и других деятелей культуры». Главным итогом V съезда стало не только обновление руководства Союза кинематографистов, но и фактическая отмена цензуры в кино. Годами пролежавшие на полке фильмы стали доступны зрителям, среди них «Проверка на дорогах» Алексея Германа, «Интервенция» Геннадия Полоки, «Тема» Глеба Панфилова, «История Аси Клячиной, которая любила, да не вышла замуж» Андрея Кончаловского, «Комиссар» Александра Аскольдова, «Житие и вознесение Юрася Братчика» Владимира Бычкова и Сергея Скворцова, «Скверный анекдот» Александра Алова и Вениамина Наумова, «Долгие проводы» и «Короткие встречи» Киры Муратовой, «Одинокий голос человека» Александра Сокурова, «Покаяние» Тенгиза Абуладзе, «Урок литературы» Алексея Коренева, «Ангел» Андрея Смирнова, «Тризна» Булата Мансурова и десятки других. «Ликвидация полки с изгнанными картинами произошла прежде всего благодаря съезду, — говорит Лариса Малюкова. — Была создана комиссия по творческим конфликтам во главе с кинокритиком Андреем Плаховым, которая занялась реабилитацией запрещенных фильмов, возвращением к жизни десятков картин. Любопытно, что тяжелее всего пришлось “Комиссару” Аскольдова. По разнообразным туманным причинам его не возвращали. Фильм запретили в 1968-м из-за идеологически ошибочной трактовки Гражданской войны, акцента на еврейской теме, недостаточного героического пафоса и ненужной религиозной символики. Аскольдов был исключен из партии и уволен с “Мосфильма” с волчьим билетом». В 1987 году на ММКФ на Профессиональном клубе кинематографистов Аскольдов рассказал о судьбе своей картины. Среди слушателей была британская актриса Ванесса Редгрейв, которая настояла на том, чтобы на фестивале провели показ «Комиссара». Интересовался непростой судьбой фильма и всемирно известный писатель Габриэль Гарсия Маркес. «На следующий день после съезда я уехал по делам в Тбилиси, и оттуда мы привезли фильм “Покаяние”, — рассказывает Плахов. — В Госкино уже поняли, куда дует ветер перемен, и почти не противились решениям комиссии, председателем которой меня назначили. Но у “Покаяния” и “Комиссара” были сильные противники в ЦК. Всего же за два года с полки было снято около 250 фильмов — и документальные, и телевизионные, и анимация. Фактически это означало конец системы советской цензуры». Плахов называет V съезд Союза кинематографистов СССР «последней модернистской акцией перед тотальным нашествием на Россию постмодернизма». Последствия этого события повлияли на российское кино новой волны. «Выросло и сформировалось целое поколение творцов, не знавших цензуры, — резюмирует Плахов. — Да, они творили уже в эпоху постмодернизма, но свобода для них была завоевана именно на V съезде. Если исходить из того, что история пусть и не буквально повторяется, но закольцовывается и рифмуется, есть вероятность того, что рано или поздно съезд обретет свой аналог». Фото: Коньков Александр/ТАСС