Шутки про «где мои 17 лет» устарели: мы больше не хотим казаться моложе
«Мы немолодые люди, родились в конце 1980-х, поэтому помним…» Прочитать дальше и узнать, что именно помнят авторы этого интернет-откровения, было сложно: пришлось поднимать упавшую челюсть. Однако ж дожили: родившиеся в конце 1980-х, то есть 35–40-летние, идентифицируют себя немолодыми людьми. Те, кто живет здесь и сейчас, а не современники героев Эльдара Рязанова, певшие про «осень жизни, как и осень года» в 36 лет. Скорее уж, если судить по возрасту, их внуки. А вот поди ж ты.
«Я дама в возрасте!» — с завидной регулярностью сообщает моя знакомая, едва-едва поменявшая паспорт в 45 лет. И речь идет не о каких-то специфических медицинских или физиологических нюансах, просто ей нравится это подчеркивать. И она не одинока. Сегодня наблюдаем интереснейшую тенденцию: если раньше почти любой возраст после наступления совершеннолетия принято было кокетливо скрывать (или хотя бы не афишировать) и всеми силами настаивать на идее вечной молодости, то сегодня возрастом открыто гордятся. Причем гордятся все подряд — и тридцатилетние, и пятидесятилетние. И у каждых есть свои на то причины.
Во главе парада — сегодняшние тридцатилетние, которые явно пострадали от тренда на пролонгированную молодость, который пришелся на их отрочество и юность рубежа 2000–2010 годов. Тогда пролонгировали не их собственную молодость, а молодость более старших дядей и тетей, и радостно вздернули на флаг лозунг «30 — это новые 20». Естественно, возник вопрос: а что же тогда такое настоящие 20? Старшие, не желающие расставаться с комсомолом, быстренько рассудили: пусть возраст от 20 до 30 будет пролонгированным тинейджерством! Тридцатилетние хипстеры образца этак 2012 года быстро объявили себя молодыми, а тех, кто еще моложе — просто слегка подрощенными детьми, с которыми и говорить не о чем, и ждать от них нечего. И такой подход почему-то многим понравился. Если относительно недавно считалось, что красавица в 23–25 лет — это самый расцвет (но вообще пора бы подумать о маскировке первых возрастных изменений, все ж уже не 17!), то теперь ее же вполне могли назвать бутоном будущей женщины. Тем, кто в условные 27–28 лет успел родить ребенка, взять ипотеку (а то и выплатить) и достигнуть чего-то ощутимого в карьере, естественно, не очень понравилось провозглашение их старшими подростками. Про специфический эйджизм при приеме на работу и говорить нечего.
— Я очень ждала, когда мне исполнится 30, — признается коллега. — Потому что достали. Мне казалось, что 30 — это этакий возраст безопасности. Как будто никто не воспринимает всерьез, даром что у меня двое детей. Казалось, что после тридцати уж точно ни одна собака не рискнет смотреть как на малолетку, ничего не понимающую в жизни.
— Помогло?
— Нет, — усмехается она, — теперь другой рефрен: «Какая вы мудрая для своего возраста, я бы сказал, что вам за сорок».
Впрочем, с теми, кому действительно за сорок, тоже не все однозначно. «В сорок лет жизнь только начинается!» — рассуждали герои еще одного хорошего старого фильма (разных, кстати, поколений). Сегодняшние сорокалетние, кажется, соглашаться с ними не спешат, наоборот, им будто бы нравится имидж людей хорошо поживших, опытных, не первой молодости. Мощный триггер для этого поколения — постоянное отодвигание возраста молодежи, которое будто бы постоянно объявляет их недостаточно взрослыми. Медики, конечно, когда говорят о возможности продлить молодежный возраст до 39 лет (сейчас, напомним, молодежью считают до 35 лет) или даже больше, естественно, имеют в виду исключительно физиологический аспект сохранения молодости, и тут нельзя не признать, что наука действительно не стоит на месте. Что же касается социального аспекта, то все несколько сложнее. Так уж вышло, что слово «молодежь» в нашем мире обросло кучей достаточно неприятных ассоциаций и коннотаций. Если молодежная музыка, то обязательно громкий и бессмысленный бум-бум. Если молодежная мода, так нечто без намека на приличия. Если молодежное поведение, то невоспитанное. И так далее. Самое естественное желание — поскорее отмежеваться.
Представим себе сорокалетнего человека. За его плечами этак двадцать лет трудового стажа. Скорее всего, у него есть дети. Возможно, он купил квартиру. Возможно, на его плечах забота о пожилых родителях. Как он должен реагировать на такие коннотации? Естественно, рано или поздно заорет: да идите вы, мол, не молодежь я! Взрослый я! Мне вон уже аж сорок лет! Я вообще в СССР родился!
Это, кстати, тоже очень важный маркер. Многие граждане этого поколения вцепились в свой возраст бульдожьей хваткой и никак не жаждут казаться моложе, потому что этот возраст для них — законный повод гордо нести звание рожденных в СССР и вообще причислять себя к советским детям. В некоторых компаниях и дискуссиях это очень котируется, особенно когда нужно идеологически объединиться против тех, чье детство и взросление пришлись на более поздние эпохи, скажем, поспорить о вкусе детства, воплощенном в хлебе с маслом и сахаром или уже в пирожках из «Макдоналдса». И от этого козыря сорокалетние не отрекутся.
Непривычно, но факт: сегодня никто уже не захочет казаться моложе, чем он есть, даже если это нужно для дела, например для знакомств. Прекрасная картина: вечер буднего дня, бар в центре Москвы. Компания молодых (молодых же?) людей возраста «еще чуть-чуть, и 40» пытается познакомиться с официанткой и первым делом спрашивает — внезапно! — какого она года рождения.
— 2001-го, — охотно отвечает девочка.
Тоже слегка симптоматично, кстати: еще совсем недавно девушка в 25 лет должна была бы кокетливо сказать, что ей 18 (ладно, пусть 19!). Сейчас это даже слегка опасно: 18 лет кажутся примерно тем же, что 12, того и гляди в Гумберты запишут. И что же молодые люди? Демонстрируют, что они еще ого-го? Делают вид, что им примерно столько же? А вот и нет: девушка уходит, а они еще 10 минут обсуждают: «Ничего себе, 2001 год, ты прикинь! 2001 год! Петька, а ты какого? 1988-го? А, ну да, а я 1987-го». Только чистое, беспримесное удивление чужой молодости.
Позади первая четверть XXI века, и люди искренне гордятся своими тысяча девятьсот какими-то годами рождения. Ну а если и не гордятся, то как минимум упоминают о них к месту и не к месту, даже в разговоре о вещах, для которых, казалось бы, возраст не имеет значения. Однажды в компании я наблюдала даму, которая раза четыре за час повторила слова «Мне уже 50 лет, поэтому…» — и далее живописала вполне заурядные вроде ситуации в своей жизни. Что-то вроде «Понимаете, мне уже 50 лет, поэтому я вполне могу уйти из ресторана, ничего не заказав, если мне не понравилось меню». «Мне 50 лет, так что я не чувствую себя обязанной непременно купить что-то, зайдя в магазин». И вполне разумные, но никак не связанные с возрастом объяснения, мол, она может позволить себе плевать на мнение окружающих, достаточно уверена в себе и т. д. Если не шок, то откровение и недоумение явно отразились на лице этой дамы, когда ее собеседницы, не выдержав, ответили, что они сами в свои 42, 34 и 28 лет тоже никак не чувствуют себя обязанными делать покупки, раз уж зашли в магазин. Разочарование было нешуточным. Казалось, у женщины отняли главный козырь: чем же размахивать, если не возрастом?
Когда речь идет о людях возраста условно предпенсионного, то тут налицо и вовсе полноценный разрыв шаблона. Прежде всего из-за того, что люди этого поколения могут с равным успехом выстраивать свое мироощущение вокруг статуса советского ребенка либо молодежи перестройки, а это, как нетрудно догадаться, соответственно, совершенно разный взгляд на жизнь и самопозиционирование. Однако в оба этих сценария никак не вписывается желание казаться моложе, ни в коем случае.
Есть и еще один когнитивный диссонанс: отсутствие адекватной базы для сравнения. Вроде бы все понимают, что пятидесятилетний человек сегодня и пятидесятилетний человек, скажем, на рубеже веков — это два абсолютно разных сценария, как в социальных ролях и образе жизни, так и в общественных стереотипах и самоощущении. Вот только новых-то стереотипов пока толком не сформировано, вот и не вполне понятно, куда определять самих себя, вроде таких молодых, но в то же время будто бы имеющих право на все то, что выражается словами «старикам везде у нас почет». На уступание мест в автобусе, например.
— Я пришла в музей с сыном, так у него спросили студенческий сразу, а у меня даже не подумали спросить пенсионное! — возмущенно рассказывает дама 50 лет, воспользовавшаяся правом пораньше уйти на пенсию из школы. — У них вообще глаза есть?!
— Но вы не выглядите бабушкой… — осторожно пытаюсь сделать комплимент.
— А кем я выгляжу, девочкой?! Спросить обязаны!
Опять же, красноречиво: еще совсем недавно дамы обижались, когда у них спрашивали то самое пенсионное, особенно если до пенсии на самом деле еще пара лет. Теперь обижаются, когда не спрашивают.
Рука об руку с этим идет еще один тренд — отказ ностальгировать по ушедшей юности. Если раньше правилом хорошего тона было восклицать в компаниях ровесников что-то типа «Вот вы ощущаете себя на 37?» и собирать в ответ многоголосие воплей «Нет, ты что!», то теперь все наоборот. Граждане готовы найти тысячу и одну причину, почему в 37 они нравятся себе гораздо больше, чем в 27 и тем более в 17. И юношескую неуверенность в себе припомнят, и слепое следование моде, и максимализм, и уж тем более банальное студенческое безденежье. Еще и список выкатят из нескольких пунктов — собственных манер и привычек былых времен, о которых сегодня и вспоминать страшно. Тут, впрочем, все вполне прозаично: кому ж в наш век бесконечного самосовершенствования охота признать, что лучшая версия себя осталась в прошлом?
Иллюстрация: Саша Лунская
