«На меня показывали: вот она, действительно существует» — ресторанный критик Дарья Цивина
Дарья Цивина — великая богиня на вершине ресторанного Олимпа постсоветской России. Первый ресторанный критик страны, с текстов которой в газете «Коммерсантъ» все, что касается ресторанов в Москве, началось в 1992 году. Цивина вела свою рубрику бессменно три десятка лет и два года назад удивительным образом вдруг перестала это делать. Без объявлений в соцсетях, без официальных заявлений о конце эпохи — ее тексты просто перестали выходить. За общим шумом ежедневной и непростой новостной повестки и с бесконечным потоком открытий новых ресторанов в Москве и окрестностях ее исчезновение, кажется, прошло тихо, но оставило после себя гениальную энциклопедию ресторанной жизни, по которой будут учиться будущие журналисты и историки. Мне не хватает ее текстов, я откровенно по ним скучаю, но у моей подруги Даши Цивиной наступил новый период в жизни. Она никуда не исчезла — написала книгу «Закон Генделя» в издательстве «Альпина Проза».
О том, как все начиналось и как появилась книга, Дарья Цивина рассказала коллеге, ресторанному обозревателю «Москвич Mag» Светлане Кесоян.
Как ты стала ресторанным критиком? Ты же театральный критик по образованию, так?
В 1992 году я только окончила театральный институт ЛГИТМиК в Петербурге, где родилась. Получила диплом, поехала в Москву к мужу и сразу начала искать работу. Я хотела писать, но понимала, что не хочу писать про театр, как-то разочаровалась в театральной критике за пять лет. А в тот момент «Коммерсантъ» как раз переходил в режим daily. Они набирали практически всех, кто хочет, и можно было в разные отделы идти. Можно было пойти в отдел «Культура» и писать про театр. А можно было пойти в отдел «Сервис» к Лене Рузаковой, и когда я к ней пришла на собеседование, она мне сказала, что вот, у нас есть разделы: «Магазины», «Клубы», «Автосервис», а вот есть «Рестораны». Короче говоря, там тогда можно было выбирать. Я посоветовалась дома с мужем, и он сказал: «Конечно, иди пиши ресторанную критику!» Это новая тема, такого еще здесь не было, ты будешь как в «Нью-Йорк таймс», самым главным человеком по ресторанам! Короче, он меня очень мотивировал, и я сказала Лене: «Давай я возьму рестораны». Вот так, собственно, все и началось.
Ты помнишь свою первую рецензию?
Да, конечно. Газета «Коммерсантъ Daily» стала выходить через два месяца. Мы эти два месяца тренировались, как бы в бассейне без воды. Но в первом номере реальной газеты, который вышел в октябре, уже была моя колонка о ресторане «Аркадия» — абсолютно неприметное, отчасти бандитское место где-то поблизости Никольской. Но там выступал, например, саксофонист Алексей Козлов, и когда я пришла, он играл для нас с хозяином ресторана, они дружили, о чем-то мы все вместе беседовали, да, был такой абсолютный сюр начала 1990-х.
Каким образом твое театральное образование повлияло на стиль твоей колонки? И повлияло ли?
Думаю, повлияло в полной мере. У нас же не было никакого референса, кроме того, что мы знали, что в «Нью-Йорк таймс» очень крутая колонка. Но я ее даже ни разу не открывала, не читала и не смотрела. Мне просто сказали, что нужно писать о ресторанах. Я брала все свои знания о том, как пишется рецензия на спектакль, и просто применяла эти техники на ресторанном материале. Плюс, поскольку на театроведческом факультете образование тогда было очень хорошее (может, и сейчас тоже, не знаю), у нас совершенно замечательно преподавали литературу, поэтому я очень резво использовала стилизацию под разные литературные стили — просто для того, чтобы было интереснее читать. Развлекалась с этим конкретно.
Ты же человек, который много не ест. Твой аппетит каким-то образом изменился за все эти годы работы ресторанным критиком?
Нет, вообще никак не повлиял.
Насколько ты быстро понимала, какой ресторан плохой или хороший? И как ты из этой ситуации выбиралась?
Ты сама знаешь, сколько всяких случайных или неслучайных мелочей или фактов может повлиять на твое ощущение, что даже стыдно об этом говорить. Это могут быть абсолютно субъективные вещи, но они тебе испортили впечатление, и дальше все — больше никак тебя не свернуть. Или наоборот. Это может быть что угодно — от встречи с хостес на входе до цвета тарелки на столе. Мне вообще на самом деле настолько странно об этом говорить… Я не кривляюсь, не делаю вид. Просто за последние пару лет со мной случилась настолько мощнейшая перезагрузка и обнуление, что я как будто не о себе говорю. Я занималась ресторанной критикой столько лет, и мне сейчас это так странно, прямо удивительно. Я не отказываюсь, естественно, от своего прошлого, но просто это настолько прошлое и настолько для меня очевидно, что я никогда туда не вернусь, что мне странно даже в этом сейчас копаться. Но, конечно, сразу в ресторанах всегда было понятно: либо да, либо нет. Крайне редко бывает, когда меняются первичные ощущения. Как справлялась? В зависимости от интенсивности ощущений: если совсем п…ц, я писала, что плохо. Но у меня не было, как ты тоже знаешь, такого приема, чтобы кого-то прицельно мочить и за счет этого выстраивать текст. Когда писала, я старалась идти больше в аналитику, чем в эмоции.
И от этого твои эмоции, когда они становились заметными, казались еще страшнее. Читаешь текст, в котором все красиво, и вдруг чувствуешь леденящий ужас.
Да, как-то так. (Смеется.) Получается, что этот прием на самом деле не менее эффективный.
Ты мне говорила, что ни разу за последние два года не ходила в рестораны.
Я соврала — тут приезжали знакомые, и меня вытянули, хотя я отбивалась как могла. Но я поняла, что они дико обидятся, если откажусь и с ними не пообедаю. И мы сходили, да. Так что должна тебе сказать, что это был какой-то милейший рыбный ресторан на набережной. Мы ели там дикое количество всякой рыбы, пили белое вино, и я сидела как обычный, рядовой, ничего не смыслящий в ресторанной критике посетитель и была просто всем неимоверно довольна. Я могла и раньше, конечно, встретиться с подружкой в кафе. Но сама, одна, именно в ресторан — никогда.
Потому что уставала от ресторанов? Разделяла таким образом работу и личную жизнь?
Да, у меня не было потребности просто в этом.
Как ты приняла решение уйти из профессии?
Дело в том, что я уже очень-очень давно стала понимать, что занимаюсь этим по инерции. То есть уже очень давно это перестало меня хоть как-то вдохновлять. Я не халтурила, могу сказать честно, до последнего дня выполняла свою работу очень добросовестно. Но насколько это была вдохновляющая тема и я понимала свою глобальную миссию в 1990-х, насколько, так скажем, я ее разделяла в нулевые, дальше, последние десять лет, это все больше превращалось в какой-то день сурка. Как будто это все не со мной и я вообще там не должна быть. Поэтому когда по семейным обстоятельствам, совершенно неожиданно для самой себя я приняла решение уехать и, естественно, прекратить работать в Москве ресторанным критиком, я уволилась перед отъездом, и вот тогда, в первый день, когда я подписала все бумаги — это было очень странное ощущение шока. Я все-таки всю жизнь проработала в одном месте — такое мало с кем бывает, особенно в этой сфере. Условно говоря, 5-го числа я подписала заявление, а 9-го улетела.
Знаешь, я пыталась об этом писать в книге и сейчас об этом бесконечно думаю… Когда ты куда-то уезжаешь, это, конечно же, связано с тем, что ты от чего-то уезжаешь и улетаешь больше, чем к чему-то. То есть у тебя всегда движение от чего-то к чему-то. И понятно, что ты всегда куда-то движешься и срываешься с места, чтобы понять что-то про самого себя. Это всегда связано больше с твоими внутренними проблемами, чем с внешними обстоятельствами. Потому что любые внешние обстоятельства — это то, как мы их себе видим. Видимо, у меня был долго-долго-долго какой-то внутренний тлеющий творческий кризис, который вдруг вот так, одним днем, я обрубила и дальше не то что не жалела — я просто поняла, что обрела полную свободу (я говорю сейчас именно в профессиональном плане). У меня произошло тотальное обнуление внутри себя по поводу того, что эта ресторанная тема для меня полностью закрыта, исчерпана. Не с точки зрения обиды или что я чего-то не доделала. Наоборот! Абсолютно все, что я хотела и могла, я давным-давно сделала! Можно было и намного раньше это все закончить. Просто так все сложилось. Мы очень часто что-то делаем по инерции. И здесь так и было. Одна история закончилась, и началась совершенно другая.
Я наконец-то развернулась к тому, к чему я, пока работала 30 лет в «Коммерсанте», боялась встать лицом — посмотреть навстречу собственным страхам, сомнениям, неуверенности. И вдруг — раз! Я развернулась лицом, и все пошло-поехало.
И вот я нахожусь сейчас в невероятно хорошем для себя состоянии, в том смысле, что я знаю, что, даже несмотря на то что я продолжаю бояться, я двигаюсь сейчас в правильном направлении. Собственно, это то направление, которое я оставила 30 лет назад, когда окончила ЛГИТМиК и решила, что театр мне не интересен. Потому что сейчас я пишу пьесу, заканчиваю ее сейчас, не знаю, куда она пойдет, не пойдет, но неважно, я ее уже написала. Я сейчас занята со сценариями мультфильмов. Я, конечно же, буду еще и прозу писать. Я понимаю, что тот рывок в никуда и непонятно вроде бы зачем я могла и не сделать. Но все сложилось и повернулось именно так, как должно было, и сейчас я нахожусь в очень гармоничном состоянии сама с собой.
Когда ты решила написать книгу?
Очень давно. У меня было много подходов, много заготовок. Наверное, первые наброски, записи были сделаны вообще в конце 1990-х. Потом я фактически написала свою первую книгу — на стыке жанров, вперемешку с цитатами из моих рецензий о ресторанах и о себе лично — это был проект «Коммерсанта», но книга так и не вышла. В пандемию я начала опять подбираться к прозе. Сразу после локдауна пошла на сценарные курсы и окончила их, начала писать пилоты, заявки и так далее. Когда я улетела, то где-то через год поняла, что все — начинаю писать роман. В апреле прошлого года начала, девять месяцев писала, с января этого года начала думать, что с ним делать, и вот он в итоге вышел.
Почему книга называется «Закон Генделя»?
Изначально она называлась «Закон о возвращении», потому что идея именно в этом — в возвращении. Но поскольку, во-первых, это скучно, во-вторых, это сразу настраивает на совсем уже юридический, бюрократический лад. И поскольку у меня с самого начала в романе был очень значимый персонаж Яков Гендель, то я решила этот закон переназвать его именем. Но глобально это, конечно, закон о возвращении — к самому себе.
Где ты сейчас живешь?
В Тель-Авиве, но часть года провожу на даче под Киржачом, как сейчас, например. Я оказалась между двух миров, поскольку у меня дети там, родители здесь. Как-то так и живу.
Какая была твоя последняя рецензия перед отъездом?
Ты не поверишь, но я не помню. И это у меня не старческое. (Смеется.) Заметку в октябре 1992 года я помню, а вот эту последнюю — нет. И даже могла бы сейчас побежать посмотреть в компе, но не буду.
Не надо. Я не помню, когда мы с тобой познакомились лично. Но помню, что это было мгновенно очень точное ощущение, что нашелся свой человек. Мне всегда было дико приятно с тобой общаться, и для меня всегда это была удивительная ситуация — ты со мной общалась на равных.
Абсолютно. Я как раз хотела сказать, что мы с первой встречи стали говорить на одном языке, это было упоительно.
И я безумно тебе признательна. Это был шок, когда ты хвалила мои рестораны, в которых я отвечала за кухню и делала меню. В принципе, мне было не важно, что про меня говорят или пишут другие люди, но твое мнение мне было очень важно.
Мне абсолютно честно очень нравилось то, что ты делала.
Спасибо тебе огромное еще раз. Мы с тобой много говорили о нашей профессии, о конкуренции, мы не понимали, что со всем этим недоброжелательством делать, если честно, а оно часто по периметру страдало откровенным эйджизмом. (Смеется.) К чему, как ты думаешь, ситуация с ресторанной критикой прилетела сегодня? Ты за этим вообще следишь?
Нет. В том-то и дело. И это не то чтобы какая-то хитрожопость, уход от прямого ответа. Я искренне могу сказать, положив руку на что угодно, что я вообще не слежу, поэтому у меня нет никакого мнения или ощущения. У меня остались какие-то подписки в соцсетях, я вижу, что открываются рестораны, что жизнь течет, что много презентаций, вечеринок, что там сидят какие-то люди как раз из нашей сферы, но я их даже никого не знаю. Поэтому для меня это просто зеро — сегодня я ничего не знаю про это.
Ресторанный бизнес в России формировался с твоим участием все эти славные 30 лет. На твоих глазах все это выросло, превратилось из комических куплетов в какие-то серьезные вещи с комическим оттенком, но без этого у нас никуда. Кто твой любимый персонаж?
Мой любимый персонаж и один из первых рестораторов той, осенней, выборки 1992 года, с которым я до сих пор чувствую, что мы одной крови, из одной эпохи, для меня он свой человек, это Новиков. К нему я испытываю искреннюю симпатию. Я знаю, что могу ему в любом случае позвонить, и он мне всегда ответит, и если мне что-то нужно, он постарается меня выручить. И если он мне позвонит, я всегда возьму трубку. Короче, это особая метка 1990-х — сто процентов.
Твои колонки все эти 30 лет, а особенно первые 15, были энциклопедией, учебником, ликбезом — люди любого класса, с любым образованием узнавали о еде из твоих заметок. В тот момент, когда никто не понимал, что такое суши и потофе, ты уже со знанием дела писала о японской и французской кухне. За эти 30 лет наш человек превратился из голодного в сытого, из дикого в гастрономическом вопросе в искушенного, и это — твоя заслуга. Твои тексты всегда были максимально информативны, кроме того, что это всегда был превосходный язык, он был очень плотный. Твои колонки можно было читать и перечитывать неделю, не теряя удовольствия во время процесса. У тебя это естественным путем получалось или была такая задача?
Абсолютно органично получалось, настолько гастрономия тогда действительно была терра инкогнита и настолько много всего ты узнавал всего за один поход в ресторан. Я делилась всем, что узнавала сама за неделю, кстати, ресторанная критика в «Коммерсанте» была сначала ежедневной рубрикой (до кризиса 1998 года). Как раз в те годы кухня так быстро начала появляться и развиваться, что все время было о чем писать, не надо было прилагать к этому каких-то особых усилий. Просто пойди собери материал и потом расскажи.
Ты себя вообще чувствовала богиней на Олимпе или нет?
Неа, у меня вообще с этим плохо. (Смеется.)
Но, может, были какие-то просветления по поводу того, что люди тебя воспринимают как какую-то сказочную жар-птицу?
Нет. Это удивительно, но у меня этот зазор всегда был очень большим. Я, например, знала, что первые годы, когда кто-то приходил в редакцию «Коммерсанта» (ньюсмейкеры, например), был такой обычай, что просили меня показать. И тогда к нам спускались на третий этаж в редакционный open space, где мы все сидели, и тайком меня показывали со словами: «Вот она сидит, вот она, действительно существует». (Смеется.) Но я об этом ничего в моменте не знала, мне потом рассказывали. А я тогда чувствовала себя начинающим жизнь человеком и все, мне же было всего 22 года.
А в какой момент ты стала чувствовать, что в ресторане, в который ты идешь, начинается трепет?
Сразу. Потому что сам факт того, что приходит кто-то из газеты, вызывал дикий страх. И моя задача была переломить эту ситуацию, чтобы люди перестали бояться, чтобы меня пускали. Тогда же не было в принципе профессии пиар-менеджера, не было такого звена, поэтому ты общался с рестораторами только напрямую. Сам договаривался. Ходить инкогнито… в «Коммерсанте» на корню эту идею зарыли. Поэтому я никогда не ходила инкогнито. Я, наоборот, пыталась наладить отношения с ресторанами, чтобы туда попадать. А трепет был, и моей задачей было его минимизировать.
Ты написала сейчас целую книгу пронзительной женской прозы…
Знаешь, к моему большому удовольствию, мой издатель и мой редактор не аннотировали таким образом этот текст. Понятно, что я человек определенного пола, в этом смысле у меня нет никаких сомнений с самоидентификацией. Но мне бы хотелось думать, и я, скорее всего, права, что в моей книге говорится о проблемах, которые касаются не только женских ролей, а скорее более глобальных, человеческих. Об отношениях родителей и детей — это одна из самых важных для меня тем, об отношениях между мужчиной и женщиной, о любви, о сепарации, об идентичности. Я хотела бы верить, что моя книга затрагивает разные гендеры. Это история про возвращение к себе.
Какие у тебя были ощущения, когда ты закончила книгу? Я помню, что ты сравнивала этот момент с рождением еще одного ребенка.
Это действительно так. Ты сначала чувствуешь радость, что у тебя родился текст. Потом через какое-то время ты понимаешь, что просто обязан его куда-то пристроить — практически как птица, которая летает над своим птенцом. Не в смысле, что тебе нужно, чтобы конкретно кто-то прочитал, а вот просто, чтобы этот текст обрел печатный вид, вот как ребенок должен начать ходить, потом говорить, потом пойти в школу. По отношению к тексту я чувствовала, что должна выполнить свои родительские, авторские обязанности — это реально прямо на уровне инстинкта. (Смеется.) А потом, да, ты участвуешь в перерождении текста в книжку — на бумаге, с обложкой. Теперь — все, моя книга — отдельное измерение. Я понимаю, что, если открою ее, этот мир там живет. Это очень интересное ощущение. Я понимаю, что все герои как в магическом шаре — они там продолжают вести свою жизнь, но ты уже к этому не имеешь особого отношения. Все, полная сепарация.
Твоя книга — автобиография?
И да, и нет. Я много об этом думала и пришла к выводу, что термин «документальная проза» совершенно неправомерен по отношению к моему роману. А термин autofiction правомерен к любому роману — речь идет лишь о том, что, насколько глубоко покопавшись в своей голове, ты создаешь персонажей. Они же все равно всегда выходят из твоей головы с тем или иным набором качеств. Да, безусловно, я это все писала от себя, и это все связано лично со мною. Но тем не менее все персонажи, включая лирического героя, не реальные люди. Я увидела определенные ситуации, отчасти их додумала, отчасти допридумывала, отчасти просто зафиксировала в своей голове, но они все равно не равны реальной действительности. Потому что реальной действительности в принципе для меня лично не существует. То, что в книге у каждого персонажа есть свой прототип, это действительно так. И то, что прототип лирического героя непосредственно связан со мной, это, конечно, тоже так. Но в какой степени это документ? Ни в какой. Это вообще не документ. Это художественная проза.
Я специально тебя спросила, так как для человека другой профессии эти грани размыты. Ты в сознании своих читателей первый ресторанный критик страны, и вот у тебя выходит роман, и, соответственно, автоматически твой читатель считает, что он сейчас про тебя все и поймет.
Я тоже так думаю, что многое поймет. Собственно, и моя задача была понять про себя что-то, когда я писала — это очевидно. (Смеется.) Я думаю, что это опять-таки задача любого писателя — понять что-то про себя и про мир вокруг, когда он пишет. Я обе эти задачи себе ставила, конечно же. Надеюсь, насколько-то с ними справилась. И все же любой текст — это просто текст. Даже если он был исповедью, это самостоятельное явление, живущее по своим законам и требующее от тебя исполнения определенных правил. И на это ты тоже не можешь закрыть глаза. То есть это совершенно уже отдельная история. Текст — это текст. Жизнь — это жизнь. И им никогда не сойтись — я считаю так. И, главное, и не надо им сходиться. И не дай бог им сойтись, вот в чем дело.
Фото: из личного архива Дарьи Цивиной
