Один день в Теплом Стане
Этот район считается юго-западной окраиной, хотя после присоединения Новой Москвы внезапно оказался в географическом центре городских границ. Если соседнее Ясенево царство бетона в окружении лесов, то Теплый Стан ровно наоборот. Здесь кварталы брежневских и более поздних многоэтажек, которые на карте местами выглядят как фигурки на игровом поле тетриса, выстроены вокруг куска дикой природы с малыми реками, прудами и пляжами. И определенная законсервированность, пожалуй, главная фишка местности, у которой вопреки названию мало теплых черт, учитывая специфически прохладную, местами депрессивную эстетику панелек в тенистых дворах.
Как почти все остальные муниципальные округа, Теплый Стан в нынешних пределах появился на карте Москвы в начале 1990-х. Он ограничен улицами Профсоюзной и Островитянова, Ленинским проспектом и МКАД. В состав города этот четырехугольник вошел во время масштабного расширения границ в 1960 году. На тот момент здесь были пригородные леса, поля и дачи вблизи доживающих последние дни остатков сельских поселений Богородское, Брехово, Дмитровские хутора, Верхние и Нижние Теплые Станы, а также отчасти Троицкого, которое стало предшественником соседнего поселка завода «Мосрентген».
«Исторический Теплый Стан и нынешний одноименный район территориально не сильно совпадают, — констатирует в беседе с “Москвич Mag” местный житель, историк и главный редактор журнала “Московский краевед” Михаил Коробко. — Значительная часть района — это угодья села Тропарево, центр которого был в окрестностях проспекта Вернадского. А деревня Теплый Стан находилась на самом юге района, по другую сторону Профсоюзной улицы, то есть на территории нынешнего района Ясенево. Поэтому с историческими реалиями у нас довольно плохо. Зато есть лес, который консервирует археологию (селища и курганы вятичей), а также остатки линии обороны Москвы 1941 года — огромного объекта, который идет от Кунцево и дальше продолжается в Ясенево».
Если брать давние времена, то с Теплым Станом связаны два совершенно разных исторических персонажа, символически пересекающиеся между собой не только благодаря географии. Это «кровавая барыня» Дарья Салтыкова и поэт Федор Тютчев.
Салтыкова, больше известная как Салтычиха, стала первым в отечественной истории документально известным серийным убийцей, отмечают авторы книги «Феномен российских маньяков». Она родилась в 1730 году, происходила из влиятельного московского рода столбовых дворян Ивановых, которые владели тысячами крестьянских душ. Ее муж, выходец из не менее знаменитой аристократической семьи, ротмистр лейб-гвардии Конного полка Глеб Салтыков, был дядей будущего царедворца времен Екатерины II, Павла I и Александра I Николая Салтыкова. В 1755 году он отправился в мир иной, а Салтычиха стала одной из самых состоятельных вдов в Москве. Помимо особняков в центре города аристократка владела поместьями в Московской, Вологодской и Костромской губерниях, в том числе имениями Троицкое и Верхние Теплые Станы. Именно там «кровавая барыня» после смерти мужа пустилась во все тяжкие, убив не менее 38 крепостных, в том числе детей 11 и 12 лет. Но не исключено, что жертв могло быть больше сотни, о чем в 1865 году рассказывал журнал «Русский архив»:
«Побои Салтыкова наносила более сама собственноручно скалкой, валиком, палкой и поленьями; а по приказанию ее, конюхи и гайдуки наказывали розгами, батожьями, кнутом и плетьми. Все эти побои столь были жестоки, что тотчас же, или вскоре, оканчивались смертью несчастных жертв болезненного гнева Салтыковой. Иные наказания производились с особенным тиранством. Так, у одной женщины Салтыкова опалила на голове все волосы; другого человека била об стену головой, обливала ему голову кипятком из чайника и брала за уши разженными припекательными щипцами. Одну девку приказала в октябре месяце загнать кнутом в воду по горло, где она пробыла четверть часа, а другую девку сама скинула с крыльца. Все эти люди вскоре после истязаний померли».
«Кровавая барыня» стала концентрированным выражением доведенного до безумия крепостничества. Обладая абсолютной властью над крестьянами, она много лет безнаказанно измывалась над ними, пользуясь законодательными привилегиями и коррупционными связями: жалобы крепостных привели лишь к репрессиям против них самих, поскольку у Салтычихи было много влиятельных родственников, к тому же она подкупала должностных лиц, которые должны были начинать расследование. Лишь в 1762 году делу дали ход, помещицу отправили под суд, который закончился лишением дворянского звания и пожизненным заключением в покаянной темнице Иоанно-Предтеченского женского монастыря на Ивановской горке, где узница и умерла в 1801 году.
С родом Тютчевых Салтыковы были связаны кровно. Сестра «кровавой барыни» была замужем за вице-президентом Юстиц-коллегии и попечителем Московского воспитательного дома Иваном Никифоровичем Тютчевым, дальним родственником поэта Федора Тютчева. А сама Салтычиха после смерти мужа завела роман с дедом будущего литератора, землемером Николаем Тютчевым. Эти отношения пролились недолго, и когда фаворит злодейки решил жениться на москвичке Пелагее Панютиной, помещица решила устроить вендетту. Дарья Салтыкова приказала своим людям сжечь дом конкурентки, но те на это не решились, опасаясь быть разоблаченными, за что были биты хозяйкой. Не успокоившись, Салтычиха велела лишить жизни парочку во время их поездки в тютчевскую вотчину в Брянском уезде. «Она послала Ильина, Давида и Романа Ивановых с другими дворовыми в свою деревню Теплые Станы. Здесь они с мужиками других деревень, вооруженные дубьем, должны были ожидать проезда Тютчева с его невестой Панютиной, и “как он проедет из деревни в поле, нагнать мужиками, разбить и убить до смерти”», — писал публицист и краевед XIX века Гавриил Студенкин.
Николая Андреевича предупредили о злодействе, он сообщил об этом властям. Вскоре после этого (и еще нескольких доносов от крестьян) Салтыкову наконец отдали под суд. Ее имение в Троицком разделили между детьми помещицы, а также Тютчевыми, поэтому Федор Иванович там неоднократно появлялся. Своеобразным напоминанием этому стала недавно открывшаяся станция «Тютчевская» на Троицкой линии метро. В ее экспрессионистской отделке первым делом в глаза бросаются принты с цитатами поэта. Изначально станцию хотели назвать «Славянский мир» из-за соседства с одноименным рынком, который решили закрыть и отдать под жилую застройку. Как писал в 2024-м «Москвич Mag», на участке 77,6 гектара, на котором расположен рынок «Славянский мир», построят 613 тыс. «квадратов» жилья.
«Если в подмосковной усадьбе Мураново поэт не бывал, то Троицкое — это место, где он реально жил, — уточняет Михаил Коробко. — В советские годы владельцы Мураново и потомки Тютчева создали миф о том, что поэт там обитал, а Бонч-Бруевич миф о том, что Ленин не мог существовать без стихов Федора Ивановича. И на основании всего этого удалось сохранить усадьбу, устроить там музей. А в Мосрентгене с усадьбой было хуже, в ней разместили детский дом, а потом она погибла где-то в середине XX века. Но основная легенда местности — это Салтычиха. Ее усадьба находилась по ту сторону МКАД, от нее уцелели пруды, остатки парка, в котором стоял дом, и церковь, которая теперь носит прекрасное название Троицы в Мосрентгене».
Храм Живоначальной Троицы — памятник архитектуры, который относят к концу XVII века. Его нынешний облик сохраняется с 1823 года, когда отец Федора Тютчева решил перестроить здание. При советской власти здесь находилась лаборатория Института физики Земли АН СССР, а религиозное предназначение объекту вернули в 1990-е.
На противоположной северо-западной границе района было еще одно знаковое место — коммуна толстовцев «Жизнь и труд» в селе Богородском, оно располагалось недалеко от пересечения улицы Островитянова и Ленинского проспекта. На рубеже XIX и XX веков последователи Льва Николаевича создавали «скиты» в разных уголках страны и за границей. Они проповедовали ненасилие, не ели мясо, не пили алкоголь и не курили, занимаясь сельским и ремесленным трудом.
Коммуну «Жизнь и труд» в 1921 году на территории бывшего помещичьего имения Шестаковка в Богородском создал 20-летний студент Горной академии Борис Мазурин. Его отец был педагогом и другом Льва Толстого. Участники коммуны выращивали хлеб, занимались животноводством, обеспечивали молоком 2-ю Градскую больницу и детские ясли фабрики «Гознак». Площадь угодий составляла 50 гектаров, на которых были пашня, луг, парк, сад и пруд.
Название «Жизнь и труд», как вспоминал Мазурин, придумал «первый застрельщик всего этого дела» анархист Ефим Сержанов. Его соратник Макс Швильпе «любил возиться с механизмами» и «шнырял по соседним разрушенным хозяйствам, собирал поломанные машины и из них собрал косилку, жнейку-самостроску, ручную молотилку, сеялку». Другими членами колонии были крестьянская семья Завадских, две рязанские девушки Анисья и Алена, два подростка из детского дома, а также московский школьник Котя Муравьев.
«Единственным недостатком (как я это теперь вижу) было чрезмерное увлечение трудом, — полагал Мазурин. — Труд поглощал все время, все силы, все внимание. Это, конечно, было ненормально, а может быть, этого требовало само время, надо было стране выходить из разрухи и голода каким-то чрезмерным усилием. <…> К 1925 году мы уже жили вполне обеспеченной жизнью. Питание было общее, бесплатное, также жилище, освещение, отопление, а на одежду и обувь выдавали каждому ежемесячно 25 рублей на расходы по его усмотрению. По вечерам иногда пели песни русские, народные, а иногда и плясали до отрыва каблуков. <…> Окрестные мужики стали стремиться взять у нас на племя хорошую телочку».
К 1929 году коммунары построили «большой коммунальный дом с водяным отоплением, общей кухней и столовой и десятью жилыми комнатами, и еще две летние комнаты на втором этаже». Но, как вспоминал Борис Мазурин, времена стали меняться: «Деспотизм, бюрократизм, нетерпимость вступили в силу». В 1930 году коммуна продала все имущество психиатрической больнице имени Кащенко и переехала в Кузбасс, где к ней присоединились единомышленники из других регионов. В середине 1930-х часть коммунаров попали под репрессии, некоторых расстреляли, кто-то уцелел, в том числе и Борис Мазурин, который дожил до 1989 года и оставил массу воспоминаний.
Филиал психлечебницы просуществовал здесь в виде сельхозколонии лагерного типа больше 30 лет. Сейчас на ее месте располагаются корпуса Российского национального исследовательского медицинского университета имени Пирогова, а также здание Федерального центра мозга и нейротехнологий.
После вхождения в черту Москвы нынешний Теплый Стан, как и многие соседние районы юго-запада, стал своеобразной экспериментальной площадкой для архитекторов и планировщиков. Мало кто помнит, что здесь мог вырасти не спальный район, а корпуса и павильоны Всемирной выставки 1967 года («Экспо-67») с ландшафтным парком.
«Выставка в Москве должна была занимать территорию более 500 гектаров и являться самостоятельным городом в городе, — рассказывает историк архитектуры Ольга Казакова. — Обсуждение вариантов ее размещения и последующее строительство призвано было оказать существенное влияние на градостроительное развитие Москвы в целом. Критерии выбора территории были вполне типичны для крупных выставочных комплексов: живописный рельеф участка, его транспортная доступность и степень значимости в перспективном плане развития города. Решающим фактором и специфической особенностью выбора места для Всемирной выставки 1967 года в Москве было наличие неподалеку районов новой застройки и, наоборот, отсутствие в ближайшем окружении застройки, богатой “излишествами”. <…> Архитектура павильонов должна была “отразить величие и мощь СССР”, “утвердить прогрессивный архитектурный стиль времени”, то есть в первую очередь ничем не напоминать о периоде сталинского ампира (именно таким образом, от противного, были сформулированы цели в задании на проектирование), и не устареть ни к моменту проведения выставки, ни после ее окончания. Павильоны выставки в отличие от ее предшественниц предполагалось строить капитальными с целью размещения в них после ее закрытия части экспозиции ВСХВ (так называлась ВДНХ до 1959 года. — “Москвич Mag”)».
По словам Казаковой, Теплый Стан выбрали, потому что он «удовлетворял всем основным требованиям выставочного комитета». В конце 1950-х на подступах к нему как раз развернулось массовое и одновременно экспериментальное строительство в Черемушках — кварталы там строили в духе времени борьбы с излишествами и украшательством. В 1961 году в Москве прошел конкурс на проект планировки территории в Теплом Стане. Один из проектов, разработанный 2-й молодежной бригадой «Моспроекта», назывался «Берегите планету Земля». Он, в частности, предусматривал превратить один из теплостанских оврагов в водоем, который делил выставочный городок на «капиталистический» и «социалистический» сегменты. Эти половины соединялись бы мостами Взаимопонимания, Мира и Дружбы, а также мостами-павильонами «Искусство», «Миру — мир» и «Социальные проблемы». Еще один проект также предполагал разделение «Экспо-67» на две части: на одной планировалось строительство павильонов СССР и стран Варшавского договора, а на другом — стран капиталистического мира. Между ними проектировщики предлагали устроить большую площадь Форум Народов с Дворцом мира. Но из-за финансовых трудностей и изменения международной обстановки (в 1962-м начался Карибский кризис) от идеи провести «Экспо-67» в Москве отказались. В итоге выставка прошла в канадском Монреале, а район на юго-западе Москвы стали развивать как жилой.
В 1971 году был принят новый генплан города, по которому Москва делилась на восемь комплексных планировочных зон. Градостроители начали собирать новую Москву из отдельных микрорайонов как из лего. Главным архитектором юго-западной планировочной зоны, куда, в частности, входили Ясенево, Теплый Стан, Беляево, Коньково и другие территории, стал Яков Белопольский. Здесь перед планировщиками открылась возможность не подстраиваться под существующую сетку улиц с застройкой, а осваивать местность с нуля, используя рельеф, остатки садов и лесные массивы для новых приемов и решений.
«Гордиться в Теплом Стане можно лесными массивами, — отмечает Михаил Коробко. — Здесь есть заказник “Теплостанский лес” с зоной отдыха “Тропарево”. Это одно из немногих мест в Москве, где можно купаться, что привлекает людей в отличие от других зон летнего отдыха. По сути, у нас весь район построен вокруг этого леса, где есть ежики, белочки, лисички и другая живность. То есть это не вычищенный природный парк, а именно участок дикой природы. Район очень зеленый, здесь нет хрущевок, что тоже, безусловно, хорошо, потому что какие-то крупные идеи по реконструкции и реновации явно начнутся здесь не завтра. Как и Ясенево, район Теплый Стан является историческим в плане застройки. Он такой, каким его изначально спроектировали (за некоторыми исключениями в виде новостроек последних двух десятилетий. — “Москвич Mag”). Например, в каком-нибудь Гагаринском районе нет единой логики — почему он заканчивается или начинается на этом перекрестке, а не на следующем или предыдущем. Нынешний же Теплый Стан, как и Ясенево, планировали и застраивали как цельные массивы, а не как куски чего-то более крупного или не пойми чего».
«Высаженные» на местности бетонные многоэтажки разной высоты и типовых серий создают здесь атмосферу, похожую на соседние районы — это типичный район массовой застройки 1970-х и 1980-х, дополненный в постсоветские годы. Но все же Теплый Стан теряется в тени Коньково-Беляево, который польский архитектор-урбанист Куба Снопек даже предлагал включить в реестр объектов ЮНЕСКО как образец жилмассива времен советского модернизма, или Ясенево с его брутальным размахом и куда большей исторической цельностью.
Зато в этих краях появились такие точки, которые во время товарного дефицита стали известными далеко за пределами Москвы. Это, например, три витринных магазина, представлявших страны Восточного блока. На улице Академика Варги, ближе к МКАД, располагался магазин «Лейпциг», где продавали товары из ГДР. «Там можно было купить косметику, куртки, свитера, игрушки. Туда ехали со всей Москвы. Мы там купили дочке красивую красную немецкую коляску с высокими колесами. И Маша у нас была самая модная в районе», — вспоминал сценарист Виктор Мережко, который жил в Теплом Стане.
На Профсоюзной улице с 1974 года действовал югославский магазин «Ядран», где постоянно были очереди. Советские потребители тянулись сюда за дефицитными сапогами, сумками и перчатками, шампунями, парфюмерией, светильниками, посудой и другими нужными в быту вещами. Тоже на Профсоюзной, ближе к станции метро «Коньково», находился польский магазин «Агрика», где в 1980-е годы открылся ресторан «Черный замок», а сейчас располагаются пекарни и небольшие лавки.
«В постсоветское время магазин “Лейпциг” стал обычным торговым центром (сегодня на его месте находится одноименный холдинг-центр с многочисленными торговыми заведениями. — “Москвич Mag”). “Ядран” умер совсем, “Агрика” тоже», — констатирует Михаил Коробко. Зато никуда не делся менее приметный, но более значимый для истории (не районной и городской, а общенациональной) объект, который прячется за высокими заборами в тени Тропаревского лесопарка на Теплостанском проезде. Сегодня там, судя по упоминаниям в разных источниках, находятся корпуса Института криминалистики ФСБ, а когда-то это таинственное заведение именовали «объектом АБЦ» или Архивно-библиотечным центром КГБ СССР с ведомственным гостиничным комплексом. Это место стало известным, когда засевшие там в августе 1991-го путчисты из ГКЧП готовились открутить историю вспять. Создателем этого объекта стала жена актера Александра Ширвиндта, архитектор Наталья Белоусова. В одном интервью она вспоминала: «В Москве я проектировала гостиничный комплекс архивно-библиотечного центра — в конце Ленинского проспекта, недалеко от магазина “Лейпциг”. Это был секретный объект. Денег на него выделили много, и мою фантазию ничто не сдерживало. На трех гектарах земли я сделала парк с фонтанами, беседками и теннисными кортами. Гостиничные номера — по 120 квадратных метров. Всю сантехнику, мебель (спальные гарнитуры из карельской березы), люстры, шторы, покрывала, посуду заказывали по западным каталогам. Должно было получиться просто роскошно. Но окончательный результат мне увидеть так и не удалось: объект сдали и установили там охранное оборудование. Нас, проектировщиков, велено было “не пущать”. Когда в 1991 году по телевизору выступали члены ГКЧП, я вдруг с ужасом узнала свое здание».
А еще в советские времена Теплый Стан стал живой кинодекорацией, хотя и меньше, чем соседнее Ясенево. В конце 1970-х строящийся район (новостройка на Ленинском проспекте и окружающая панорама) мелькнул в комедии Алексея Коренева «По семейным обстоятельствам». Сюда по совету маклера Бубкина (Владимир Басов) приезжает смотреть вариант квартиры для размена Галина Аркадьевна (Галина Польских), где ее встретил будущий муж Николай Павлович (Евгений Евстигнеев). А в начале 1980-х на улице Академика Варги снимали один из эпизодов подростковой кинодрамы Ильи Фрэза «Вам и не снилось». Места лучше не придумаешь для такой ленты, потому что и сейчас эти кварталы создают соприродную сюжету атмосферу депрессивных зумерских песен широко известных в узких кругах молодежных групп в диапазоне от «Беспокойника» и «Дайте танк!» до «Электрофореза» и «Молчат дома».
Теплый Стан стал домом не только для простых советских и постсоветских граждан, но и известных личностей. Например, в одном из домов на Ленинском проспекте жили актеры Евгений Жариков и Наталья Гвоздикова. Последняя рассказывала «Москвич Mag», что вся ее жизнь связана с Ленинским проспектом. Виктор Мережко жил в Теплом Стане в 1970-е годы, а рядом, по его словам, снимала квартиру актриса, ныне депутат Госдумы Елена Драпеко. Кроме того, он рассказывал, как однажды, прогуливаясь по району с маленькой дочкой, придумал сценарий для фильма «Одинокая женщина желает познакомиться»: «Я гулял с коляской и увидел объявление, которое висело на столбе: “Одинокая женщина желает познакомиться с одиноким мужчиной”. И номер телефона. Пришел домой, рассказал жене: “Тамарочка, знаешь, я видел такое объявление”. — “Врешь! Не может быть!” — “Честное слово!” — “Принеси телефон, я не верю”. Это сейчас есть сайты знакомств, а в те годы такое объявление и вправду было экзотикой. Я пошел к тому столбу, но его уже не было — кто-то его сорвал или сама написавшая. В картине по моему сценарию объявление срывает героиня Купченко — довели ее до такого состояния».
С Теплым Станом связаны и истории катакомбных людей времен застойного СССР. Например, в одном из домов этого спального района жил диссидент, писатель и психолог Лев Тимофеев. В середине 1980-х, перед перестройкой, его ненадолго отправили в заключение из-за того, что произведения опального литератора читали дикторы неподцензурных западных радиостанций, о чем Тимофеев позднее вспоминал так: «На одиннадцатом этаже нашего панельного дома в Теплом Стане, в квартире, глядевшей окнами на запад, и мне иногда удавалось даже с помощью маломощной “Спидолы” ухватить сквозь глушилку обрывки собственного текста. Замечательно красивым, мягким баритоном, неторопливо, придавая повествованию эпическую широту и размах, рассказывал диктор Юрий Мельников-Шлиппе о горестной судьбе рязанской крестьянки Аксиньи Егорьевны».
По соседству снимал угол известный диссидент, драматург и коллекционер авангардной живописи Андрей Амальрик. В 1975 году вернулся в Москву после лагерного срока и ссылки, а вскоре был выслан из страны. «Мы жили в Теплом Стане в кооперативном доме одного академического института, и вот в начале 1976 года по соседству, буквально на нашей лестничной площадке, у нас за стенкой, кто-то из добрых людей предоставил временное убежище известному диссиденту Андрею Амальрику, автору книги “Просуществует ли Советский Союз до 1984 года?”, ставшей политическим бестселлером на Западе, — вспоминает Лев Тимофеев. — Моя жена Наташа как-то случайно разговорилась перед дверью и познакомилась с его женой Гюзель, красавицей и умницей. В конце концов познакомился и я с Амальриком. Это знакомство хоть и подтолкнуло меня (вот оно, преодоление “барьера немоты”) взяться через некоторое время за написание повести “Технология черного рынка, или Крестьянское искусство голодать”, но в товарищеское общение сверх вежливого “здрасьте — здрасьте” или соседского обращения “за спичками и солью” так и не переросло».
Раз уж речь пошла про подполье, то нельзя не вспомнить и про Бульдозерную выставку неформатных во времена соцреализма художников, которую разогнали в сентябре 1974 года на пустыре возле улицы Островитянова — на границе с Коньково.
А вечный обитатель последнего поэт, лидер панк-группы «Соломенные еноты» Борис Усов в 1990-е сочинил песню «Теплый Стан», текст которой одновременно может быть и пощечиной, и покорным признанием угрюмой соседской значимости:
Как скользящие взлетные полосы,
Мы летим в новогодний капкан,
Ведь враждебней враждебного космоса
К нам относится наш Теплый Стан.
Ах, это солнечное лето,
Наш Теплый Стан — большое гетто!
В последние годы важным событием в жизни района стало появление новой линии метро, которая идет в Коммунарку, а скоро должна дотянуться до Троицка. «Большой плюс — открытие новой станции метро “Улица Генерала Тюленева”. Когда ее строили, было много вопросов, некоторые опасались, не испортит ли подземка лес, под которым ее проложили. Вроде бы не испортила», — отмечает Михаил Коробко.
Станция «Улица Генерала Тюленева» и ее окрестности пока еще выглядят необжитыми и немного пустынными в отличие от станции «Теплый Стан» на рыжей линии. Последняя территориально находится в соседнем Ясенево, и чтобы попасть в собственно Теплый Стан, надо еще найти правильный выход, в противном случае окажешься в том самом гетто, о котором пел Борис Усов — на тесном тротуаре Новоясеневского проспекта, по которому снуют пассажиры многочисленных автобусов, следующих в разные уголки Новой Москвы и не только ее, курьеры на великах и мопедах, а еще многочисленные посетители рыночного города в городе. Последний прячется на задворках колоритного, в духе лужковской архитектуры, ТЦ «Принц Плаза», за которым тянется каскад еще более специфических павильонов, кибиток и палаток, передающих не уходящую отсюда атмосферу Москвы 1990-х.
«Кто-то считает эту местность мигрантским анклавом и уголком Душанбе в Москве, из-за чего тут всегда много милиции и ОМОНа. Но многие идут сюда за дешевыми продуктами и шмотками, приезжают не только из Теплого Стана или Ясенево, но вообще с других концов города. Знаю чувака из центра, который не ленится закупаться здесь и на Преображенском рынке, он воспринимает это не только как продовольственный туризм, но и как своего рода антропологические экспедиции», — рассказывает местная жительница Ольга. Она же сетует на нелегкую судьбу приезжих, у которых «прав, как у нищего денег».
Мы идем с Ольгой от «Принц Плазы» в сторону улицы Теплый Стан — главной магистрали района. Вдали виднеются стилизованные под русскую старину деревянные постройки «Московских сезонов» со скульптурами, аттракционами и прочими арт-объектами. Это место развлечений окунает нас из 1990-х, которые не выветрились напротив, и из 1970-х, которые кое-где сохраняются в глухих панельных уголках, в дореволюционное время с коробейниками, продающими леденцы на палочках. Еще одним знаковым местом Теплого Стана того же порядка можно считать Академию акварели и изящных искусств Сергея Андрияки. Это художественный вуз с музейным комплексом, здание которого выдержано в стилистике имперской неоклассики (построено оно было в 2012 году на месте многолетнего недостроя — то ли санатория Минкульта, то ли дома художников-ветеранов). Напротив находится библиотека, чья модернистская шестидесятническая вывеска вечерами сияет «неоновым распятием» будто из времен оттепели.
Наступление построек с излишествами и отсылом к прошлому (поступь кокошников с «березоньками») на футуристический лаконизм прежних десятилетий очень символично. Ведь еще недавно местом культурной сборки района было модернистское здание кинотеатра «Аврора» в самом начале улицы Теплый Стан. Кинотеатр снесли в 2019 году, и с тех пор тут располагается огороженная синим забором стройка.
Михаил Коробко рассказывает об этом и других очагах напряженности в районе: «Негативным изменением в Теплом Стане можно назвать утрату кинотеатра “Аврора”. Даже когда он перестал быть кинотеатром, в нем все равно теплилась жизнь. Там работали рестораны, собирались коллекционеры — это был какой-никакой культурный центр. После сноса прошло семь лет, это очень большой срок: одно поколение уже забыло, что здесь когда-то была культурная жизнь, другие об этом вовсе не знают. Получается такая дырка в районе, ставшая всеобщей болью. К тому же у нас есть неприятный опыт соседнего района Коньково. Когда на улице Миклухо-Маклая после реконструкции открыли “Витязь”, все с удивлением обнаружили, что никакого кинотеатра там больше нет и мы имеем дело с обычным торговым центром. С планами превращения “Авроры” в “современный многофункциональный районный центр с уютной верандой” идея была хорошая, но ее надо было реализовать быстро. А когда все затягивается на годы, хорошая задумка становится существенным раздражителем».
Мы с Ольгой гуляем по дворам, созерцая, как район стал зоной бесконечного ремонта — бордюрные камни, трактора, ограждения. Впрочем, этим не удивишь сегодня никого: вот если бы ничего такого не происходило, тогда это стало бы тревожным звоночком, не сломалось ли где-то что-то.
Фото: Дима Жаров, Василий Егоров, Алексей Стужин, Александр Шогин /ТАСС, Георгий Кизевальтер/Музей современного искусства «Гараж»
