search Поиск Вход
, 3 мин. на чтение

Что (не) изменилось с 1991 года? Рассуждают авторы книги «Демонтаж коммунизма. 30 лет спустя»

, 3 мин. на чтение
Что (не) изменилось с 1991 года? Рассуждают авторы книги «Демонтаж коммунизма. 30 лет спустя»

Очередной всплеск споров по поводу пустующего постамента на Лубянской площади вроде бы утих, когда мэр Собянин примиренчески отменил результаты народного голосования. Но буквально вчера партия «Коммунисты России» (несколько депутатов в региональных парламентах, портреты Сталина и Ленина на официальном сайте) заявила, что намерена персонально выявить всех, кто принимал участие в сносе памятника Дзержинскому в ночь на 23 августа 1991 года.

Как бы ни были экстравагантны «Коммунисты России», их желание поименно вспомнить всех, кто поднял руку на памятник одному из создателей отечественных концлагерей, в высшей степени показательно. 2021-й неизбежно будет годом символических сражений, и не только за Лубянку. А ведь еще только апрель! Можно представить, что будет происходить ближе к августу и декабрю, 30-летию путча и Беловежских соглашений. Будут воспоминания, обвинения и проклятия — и разные политические силы будут обвинять друг друга в том, что перемены не удались и страна пошла по совершенно неправильному пути. Впрочем, «Коммунисты России» и их единомышленники продолжат предаваться подростковым мечтам о мифическом доперестроечном счастье. Кому — лихие девяностые, кому — время возможностей. Что совершенно естественно: хорошо, когда есть разные точки зрения, тем более что 30 лет не самый большой срок.

Хотя, конечно, в 1991-м политические перемены не начались, а только продолжились. Наверное, о том, когда именно страна начала меняться, тоже трудно договориться, но можно выбрать какую-то более или менее очевидную дату. Например, как это делают авторы сборника «Демонтаж коммунизма. Тридцать лет спустя» (составители Кирилл Рогов и Евгений Гонтмахер, «Новое литературное обозрение»).

1989 год. В СССР Первый съезд народных депутатов, в Польше правительство идет на переговоры с «Солидарностью», протесты в Китае заканчиваются сотнями жертв, растерянное правительство ГДР открывает границы, и немцы разрушают Берлинскую стену, в США мало кому известный политолог Фрэнсис Фукуяма пишет статью «Конец истории?». Он говорит о том, что, возможно, история, какой мы ее знали прежде, закончилась с крушением коммунистических режимов и концом холодной войны. Человечество достигло высшей точки идеологической эволюции, и теперь повсюду восторжествует универсальность западной либеральной демократии как высшей политической формы.

За прошедшие 32 года над Фукуямой не посмеялся только ленивый, и сам его тезис стал историей, демонстрируя сомнительность подобной методологии. Авторы «Демонтажа коммунизма» тоже говорят о Фукуяме, но совершенно серьезно — как получилось так, что эта марксистско-гегелевская вера в конечность истории стала соблазнительной для миллионов тех, кто решительно отказывался от марксизма, по крайней мере его практического применения в экономике? Что происходило тогда, в конце 1980-х — начале 1990-х, что жители социалистических стран не смогли ни нафантазировать, ни рационально спланировать то будущее, которое наступило в реальности? Насколько другие идеи той эпохи применимы к сегодняшнему дню, например разработанная знаменитым социологом Юрием Левадой концепция «советского человека»? Левада описывал Homo soveticus как носителя достаточно простых представлений о действительности и поведенческого конформизма. Эти качества развивались из «ощущения собственной изолированности, бессилия, вездесущности власти, от которой никуда невозможно укрыться, что вело к своего рода “двоемыслию” перед лицом невзгод и к неудовлетворенности».

Авторы сборника ведут свой взвешенный ученый разговор, не скатываясь в публицистику — правда, кажется немного странным, что в описании общественных и политических изменений почти не упоминаются изменившаяся за эти 30 лет роль масс-медиа и произошедшие за это время технологические революции. Но за обилием терминов — «акторы», «транзит», «политическая динамика», «каузальность», «конвергенция», «патрональная автократия» (этой формулой венгерские политологи Балинт Мадьяр и Балинт Мадлович описывают режим, установившийся в России) — внятно чувствуется интонация разочарования. Это не только разочарование подведения 30-летних итогов, что понятно, потому что результаты перемен и революций в Центральной Европе и бывшем СССР оказались не такими, какими их ждали, причем в самых разных политических лагерях. Это еще и разочарование ученых, которые обнаружили, что их исследовательские инструменты, которыми они пользовались на протяжении этих 30 лет, не всегда были адекватны предмету исследования. Может быть, это едва ли не самое важное в этой книге: авторы не только описывают политический процесс, начавшийся тридцать с лишним лет назад, из сегодняшней перспективы, но и одновременно смотрят на современность, применяя оптику начала 1990-х. Участники сборника не только ищут ответ на вопросы «Что пошло не так?» или «Почему ожидания оказались настолько завышенными или просто нереалистичными?». Или «Почему мы все так безоговорочно верили в управляемость социальных процессов?». Они спрашивают себя, как найти оптимальный язык описания этих 30 лет. Как пишет Владимир Гельман, «можно сказать, что в политической науке произошел переход от “голливудской” парадигмы к стилистике “а-ля фильм-нуар”: положительных героев не существует в принципе, есть только отрицательные, а общемировая политическая динамика сегодняшнего и завтрашнего дня выглядит мрачно».

Эта кинематографическая метафора описывает тот интеллектуальный консенсус, в котором написаны статьи «Демонтажа коммунизма». Но этот политологический пессимизм, вызванный политическими реалиями, рационален и потому оставляет место рефлексии. История, как выяснилось, не закончилась. И потому, напоминает Андрей Мельвиль, «демократия, как и либерализм, всегда жила и развивалась, преодолевая собственные кризисы, идейные и политические. Кризис в этом смысле — естественная фаза развития, а вовсе не эпитафия». Или, возможно, стоит отказаться, как предлагает Иван Крастев, от школьного убеждения, что «история имеет заданное направление и счастливый финал»?